Рэйчел Кейн 
Принц Теней

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=16898549
«Принц Теней : [роман] / Рэйчел Кейн ; [пер. с англ. М. Тогобецкой]. »: АСТ; Москва; 2016
ISBN 978-5-17-088660-9
Аннотация

Кланы Монтекки и Капулетти преследуют только одну цель – власть. Мальчики рождаются в них для того, чтобы сражаться и умирать за честь своей семьи. Но если судьба позволит выжить, выгодный брак должен быть заключен. Влияние и деньги, но только не любовь. Девочки – это еще одна часть капитала рода. Если распорядиться ими с умом. Их судьба предрешена в день их рождения.
Бенволио Монтекки – кузен Ромео. Он знает, что его предназначение умереть за наследника и его клан, но в душе юноши полыхает мятежное пламя непокорности. И ночью представитель старинного рода уступает место Принцу Теней, самому искусному вору в Вероне, которому под силу пробраться незамеченным даже во вражеский дом Капулетти. Этот визит и последовавшая за ним встреча запускает механизм страшного проклятия, которое перепишет судьбы и предначертания.

Рэйчел Кейн
Принц Теней

Rachel Caine
THE PRINCE OF SHADOWS

Печатается с разрешения автора и литературных агентств The Knight Agency и Nova Littera SIA.

Copyright © Roxanne Longstreet Conrad, 2014

Пролог

Я стоял в доме своего врага, в темном углу, и вполне серьезно размышлял об убийстве.
Тибальт Капулетти храпел и пускал слюни в своей постели, как беззубая старуха. Я смотрел – и диву давался: как только женщины Вероны, от простодушных служанок до благородных дам, могли терять из-за него голову! Если бы они увидели его таким, как сейчас, – пьяным, запутавшимся в мокрой от пота простыне, – они бы с визгом бросились обратно в объятия своих отцов и мужей.
Отличная из этого получилась бы история, но поделиться ею я мог только с самыми близкими.
Я вертел кинжал в затянутой в перчатку руке, чувствуя, как жажда убийства закипает в моих жилах. Но я не наемный убийца. Я пришел сюда не убивать. Я тайком пробрался в этот дом, в его покои, с другой, вполне определенной целью.
Тибальт, урожденный Капулетти, был известным в Вероне задирой и часто использовал в качестве оружия насмешку – что не редкость среди молодых людей нашего сословия. Он не гнушался тем, чтобы оскорбить или унизить кого-нибудь, и делал это при малейшей возможности. И вот сегодня он нанес оскорбление моему дому. Дому Монтекки.
Его жертвой стала молоденькая служанка.
Обычно господ не касаются оскорбления в адрес слуг, но меня вывела из себя самодовольная ухмылка, с которой Тибальт вывалился из тесной уличной ниши, доведя девушку до слез. Я видел, как она бежала от него, вся красная, стараясь прикрыться разорванным платьем… Он обидел эту девушку только для того, чтобы показать свое презрение к моему дому, к моей семье. И это нельзя было оставлять безнаказанным.
За такое нужно было отомстить.
И именно это я, Бенволио Монтекки, собирался сделать – не на улице, не в открытом бою, а здесь, в темноте. Сегодня ночью я был в маске, никто не узнал бы меня – и ничто в моем облике не указывало на мое положение и происхождение. Сегодня ночью я был вором – лучшим вором Вероны по прозвищу Принц Теней. Вот уже три года за мной охотились и не могли поймать, и сегодняшняя ночь ничем не отличалась от других.
За исключением одного.
Меня бросало в жар, у меня руки чесались вонзить кинжал в это ненавистное мне горло… Но убийство всегда порождает убийство – и поэтому я не хотел убивать Тибальта. Убийств между нашими семьями и так было предостаточно – улицы были скользкими от крови. Нет, я не хотел убивать… я хотел унизить его. Я хотел сбить спесь с этого самодовольного наглеца.
У меня было и желание, и возможность сделать это. Нужно было решить только, как именно, чтобы ранить его как можно больнее. Тибальт был официальным наследником рода Капулетти: он был богат, самоуверен и беспечен. Мне нужно было нанести ему удар в самое болезненное место: унизить его в глазах его семьи, а еще лучше – всей Вероны.
Что это ? Я заметил, как что-то блеснуло в свете луны на полу. Я прокрался в тот угол, где кучей валялась одежда Тибальта, и обнаружил на его камзоле брошь, усыпанную драгоценными камнями цветов дома Капулетти, – эта штучка вполне могла кормить в течение года какую-нибудь купеческую семью средней руки. Без сомнения, Тибальт за нее недоплатил – он скорее предпочел бы запугать участников сделки, чем дать справедливую цену. Я убрал трофей в свой кошелек, а затем очень тихо и осторожно вытащил рапиру Тибальта из ножен. Она скользнула на волю с тонким, поющим звуком, и я повертел ее в лунном свете, оценивая качество. Очень хороша. С выгравированным именем Тибальта и его гербом. Великолепное оружие. Именное оружие.
Он не заслуживал такой прекрасной вещи.
Я сунул ее обратно в ножны и приторочил себе на пояс, рядом со своей собственной рапирой. Пьяный, погруженный в полное беспамятство наследник Капулетти храпел, а я стащил с головы свою черную шапочку и поклонился со всем изяществом и достоинством, точно так же, как поклонился бы ему на улице, если бы встретился с ним случайно. Я улыбнулся, но улыбка эта под шелковой маской, слегка влажной от моего дыхания, была больше похожа на гримасу.
– Спи, милый принц, паршивый сукин сын, – прошептал я.
Тибальт причмокнул губами, что-то пробормотал пьяным голосом и повернулся на другой бок. Мгновенье спустя он снова захрапел, так громко и раскатисто, как будто камни катились по железной крыше.
Я скользнул за дверь его покоев, прокрался мимо его слуги, так же крепко спящего, и стал думать, как мне выбраться из дворца Капулетти. Казалось бы, самым простым и очевидным решением было уйти так же, как и проник сюда, – но я проскользнул во дворец днем, когда вокруг царили оживление и суета, в толпе слуг, доставлявших корзины с провизией с рынка. Целый день я провел, изучая каменную кладку в подвалах Капулетти. Поэтому возвратиться тем же путем было затруднительно: кухня сейчас наверняка была закрыта и охранялась.
Единственный путь лежал через сады. Нужно только перелезть через высокий каменный забор и не нарваться на кого-нибудь из головорезов, которых полно на ночных безлунных улицах.
Я поднимался по лестнице, преодолевая по две ступеньки за шаг, мягкая кожаная обувь бесшумно скользила по гладкому мрамору. Я был одет в серое – чтобы сливаться с серыми домами и мостовыми Вероны: это лучший способ стать невидимым в сумерках и ночью. И даже здесь, внутри дворца, это служило отличной маскировкой. Словно призрак, я крался мимо темных квадратов картин на стенах и канделябров с не погашенными на ночь свечами (вот истинное доказательство богатства семьи!). Лестницу украшал великолепный гобелен, и украсть его было бы заманчиво, но полотно было слишком тяжелым, да и у меня уже хватало трофеев на сегодня.
Наверху располагалась женская половина дома.
Справа были покои синьоры Капулетти – самые большие и самые роскошные. Этот большой дворец был почти зеркальным отражением моего собственного фамильного замка – и значит, комнаты девиц, значительно более скромные, располагались слева. Старшая из них, Розалина, по слухам – весьма образованная и начитанная, сейчас, должно быть, уже спала. Ее комната была самой дальней, ведь она была всего лишь племянницей, а не родной дочерью синьоры. Она приходилась Тибальту родной сестрой, но приехала в Верону всего несколько месяцев назад и почти никогда не выходила из дворца. Я слышал, что она совсем не похожа на своего гнусного братца, и это, несомненно, свидетельствовало в ее пользу.
У дверей ее комнаты не было слуг, охранявших покой госпожи. А когда я тронул дверь, она оказалась не заперта. Какие беспечные эти Капулетти, по крайней мере в стенах собственного дома. Я бесшумно отворил дверь и обнаружил, что в комнате совсем не так темно, как я рассчитывал. В очаге потрескивали догорающие поленья, а на столе стоял подсвечник с горящей свечой.
Поскольку балдахин у постели был задернут, я решил, что оставленная на столе горящая свеча не имеет никакого значения: девица все равно ничего не увидит и не услышит сквозь толстые занавеси. Я старался двигаться как можно тише, чтобы половицы не скрипели у меня под ногами, и был почти у самого окна, как вдруг понял, что допустил ошибку.
Ужасную ошибку.
Розалина Капулетти была не в постели. Она сидела на стуле у дальнего конца стола и читала небольшую книжицу.
Я увидел ее раньше, чем она увидела меня.
Свет от свечи отбрасывал на ее кожу золотые блики и отражался в ее больших темных глазах. У нее была лебединая шея; изящные руки бережно держали переплет. Одета она была в простую льняную сорочку – я видел под тонкой белой тканью очертания ее стройного тела. Темные, как ночь, волосы были заплетены в длинную косу, кончик которой она, читая, задумчиво накручивала на палец.
Меня никто не предупреждал, что она так красива.
В следующее мгновение она заметила меня и вскочила на ноги в испуге. Книга упала на стол, и я подумал, что сейчас раздастся крик, который поднимет на ноги весь дом, – этого вполне можно было ожидать от девицы, увидевшей в своих покоях незнакомца в маске.
Но вместо этого она сделала глубокий вдох, а потом медленно выдохнула.
– Что вам нужно? Кто вы? – спросила она.
Я был поражен тем, как твердо прозвучал ее голос. Она сжимала кулаки, и я видел, что она вся дрожит, но взгляд ее был ясным и внимательным, а подбородок воинственно задран. Не бесстрашная, но храбрая, очень храбрая девушка.
Я приложил палец к губам, призывая ее говорить тише. Она не ответила, поэтому я тихо произнес:
– Вы можете называть меня Принцем Теней, синьорина.
Выражение ее лица переменилось, и вызов в ее глазах сменился заинтересованностью.
– Я слышала о вас. Так вы существуете!
– Как видите.
– А я-то считала, что это все пьяные бредни. Я слышала о вас много разного, но так и не поняла, чем вы занимаетесь.
– Ворую, – ответил я. – Это и есть мое занятие.
– А зачем? – Этот вопрос мог показаться глупым, но у нее явно был острый ум, поэтому я не стал отвечать и подождал продолжения. – Вы же не какой-нибудь оборванец. Вы слишком хорошо одеты. Ваша маска из шелка. Вы явно не нуждаетесь в краденом золоте.
Она отличалась не только храбростью, но и необыкновенным самообладанием. Пока сила была на моей стороне, но я начинал сомневаться, что это надолго.
– Мне доставляет удовольствие брать у тех, кто имеет слишком много, – ответил я. – У тех, кому надо бы умерить свою гордыню.
Она стояла очень спокойно, изучая меня, а потом медленно покачала головой:
– Из этого следует, что сегодня вы обокрали кого-то в этом доме. И кто же стал вашей жертвой этой ночью?
Я понимал, что это проверка.
У нее были свои взгляды и свои пристрастия. Но я не хотел лгать, невзирая на возможные последствия.
– Тибальт, – ответил я. – Он негодяй и глупец. Вряд ли кто заслуживает наказания больше, чем он, вы не находите?
Она явно испытала облегчение, услышав это. Не улыбнулась, но уголки ее губ чуть заметно дрогнули.
– Тибальт мой брат. И он очень опасный человек, – заметила Розалина. – Вам следует поскорее уносить отсюда ноги, пока он сам не отобрал у вас что-нибудь более ценное, нежели то, что вы взяли у него.
– Это очень мудрое замечание, и я совершенно с ним согласен. – Я отвесил ей еще более глубокий поклон, чем ее брату, и гораздо более искренний. – Вы очень добры и благородны.
– И не добра, и с вами не в родстве, – парировала она.
Она снова села за стол и взялась за книгу, делая вид, что не обращает на меня никакого внимания. У нее неплохо получалось, но я заметил, что она все же следит за мной краем глаза.
– Уходите же быстрее. Я уже забыла о вас.
Я еще раз поклонился ей и распахнул ставни. За окном располагался балкон, выходивший в небольшой, окруженный со всех сторон стеной сад: он был похож на удивительный цветущий Эдем в центре каменной пустыни. Посередине играл струями фонтан, наполнявший ночь нежным музыкальным журчанием. Никого из головорезов видно не было, хотя я знал, что у Капулетти их нанято было много: Тибальт не в одиночку пьянствовал этим вечером.
Я вскарабкался на балюстраду, задержался на мгновение на краю, а затем прыгнул как можно дальше на мягкую землю цветника. Пышные ирисы с сильным сладким ароматом гнулись и ломались под моими ногами, когда я бросился бежать. Сердце мое бешено колотилось, я взобрался на стену, перепрыгнул на улицу, отряхнул с одежды садовую грязь и начал свою, как я надеялся, спокойную и безопасную прогулку по Пьяцца-дель-Эрбе.
Я едва успел стянуть маску и сунуть ее в кошель, как у меня за спиной послышался стук сапог по каменной мостовой и из-за угла вышли двое городских стражников, одетых в цвета герцога Эскала – правителя Вероны. У обоих были широченные плечи и мускулистые руки – какие и положено иметь на темных улицах, если не хочешь, чтобы твоя жена стала вдовой. Дозорные направились ко мне. Когда лунный свет упал на мое лицо, они замедлили шаг и поклонились.
– Синьор Монтекки, – произнес тот, что был повыше, – вам здесь быть небезопасно. Вы бродите у дома Капулетти – и совсем один. Неблагоразумно, синьор. Очень неблагоразумно.
Я притворился, будто спотыкаюсь и пошатываюсь, как если бы я побывал в винном погребе Тибальта, а не в его спальне.
– Неразумно было бы, ребята, будь я один, но Монтекки никогда не гуляет в одиночестве!
– Разумеется! И сейчас он тоже, определенно, не один! – послышался еще чей-то голос, и за спиной у меня раздались шаги. Я повернулся и увидел знакомую фигуру моего лучшего друга Меркуцио, которому отнюдь не надо было притворяться, что он пьян, о нет! Он даже ухватился за мою шею, чтобы не упасть. – Бенволио Монтекки никогда не будет сражаться в одиночку, пока я дышу! А теперь, негодяи, поучить вас манерам?!
– Синьоры. – Один из стражников, уже терял терпение. – Мы находимся на службе. Поссориться с нами – то же самое, что поссориться с герцогом Вероны. Самым лучшим для вас сейчас будет отправиться куда-нибудь в более подходящее место. Да и время уже очень позднее.
Я расхохотался пьяным смехом:
– Ты слышал это, Меркуцио? Время позднее!
Это была первая строчка популярной – хотя и не слишком приличной – песни, и он немедленно подхватил ее, и мы запели хором. У нас с Меркуцио не было ни слуха, ни голоса. И это было то еще, скажу я вам, представление, когда мы, пошатываясь, ковыляли в сторону дворца Монтекки, сопровождаемые сердитыми сонными проклятиями из окон домов, мимо которых проходили.
Дозорные отпустили нас охотно, явно испытывая облегчение от нашего ухода.
Меркуцио перестал голосить только тогда, когда мы миновали площадь с великолепной статуей Веронской Мадонны и дворец Маффеи, охраняемый целой армией надутых караульных, которые не сводили с нас глаз все время, пока мы брели по площади. Друг не убрал руку с моей шеи, значит, был действительно сильно пьян и с трудом держался на ногах, но он соображал достаточно хорошо, чтобы понизить голос до шепота, когда спросил:
– Ну что? Как твое приключение?
Я извлек из кошелька драгоценную брошь в виде герба Капулетти и передал ему: Меркуцио коротко присвистнул и повертел ее в руках, восхищаясь тем, как она сияет в лучах лунного света, а потом убрал в свой кошель.
– У меня есть еще кое-что, – сказал я, вынул из ножен рапиру Тибальта и бросил ее другу. Меркуцио – даже пьяный – был гораздо лучшим фехтовальщиком, чем я, и он поймал рапиру с кошачьей грацией. Он исследовал тонкое, изящное лезвие быстрыми, деликатными движениями пальцев.
– Иногда мне кажется, что твое мастерство – это далеко не небесный дар, – сказал он серьезно и похлопал меня по щеке. – Брошь мы можем продать, если выковырять камни и сломать ее, но рапиру…
– Это не для продажи, – быстро перебил я. – Она нужна мне.
– Зачем?!
Я улыбнулся.
Никто и никогда не заподозрил бы в скромном, добропорядочном и воспитанном Бенволио Монтекки той жестокости, дикости и свободы, которые таились во мне. Ночью я становился совершенно другим – совсем другим, нежели меня знали мой город и моя семья.
– Я пока не знаю, – сказал я. – Но могу тебя заверить, что об этом будет говорить весь город.

На следующий день рапира Тибальта Капулетти нашлась: она была глубоко воткнута в тяжелую дубовую дверь таверны. Ею был пришпилен листок с грубым стихотворением, в котором содержалась занимательная история о Тибальте, свинье и неких действиях, которые обычно не одобряются церковью и почтенными обывателями.
Это был хороший день.
Это было начало конца хороших дней…

Глава 1

Два месяца спустя 

В покоях моей бабушки было жарко – как и всегда, независимо от времени года. В камине горел огонь, и жар от него был такой, будто разжег его сам Сатана. Прежде чем войти, я предусмотрительно снял плащ, но все равно пот градом катился у меня по спине, и кожа под сорочкой и тяжелым бархатным камзолом стала неприятно влажной. Пока я ждал и страдал, горничная подкинула новую порцию дров в огонь, и я почувствовал, как по моему лицу, словно слезы, потекли капли пота.
Приглашение от бабушки было неожиданным, но не принять его было невозможно, так что я лелеял надежду, что мне хотя бы удастся поскорее сбежать.
Она смотрела на меня со своим обычным выражением недовольства и презрения на лице. Все, кто был моложе, чем она сама, никогда не находили у нее одобрения, но, по крайней мере, меня она удостаивала меньшего презрения, нежели других. Взгляд у нее был острый, прямой, глаза цвета льдисто-серого неба, а лицо – словно вырезано из старого дуба. Семейная легенда гласила, что когда-то она была красива, но теперь в это уже не верилось. Она была похожа на сморщенное яблоко, которое слишком долго пролежало в дальнем углу подвала.
– Я послала тебе приглашение полчаса назад, – сообщила она своим высоким, надтреснутым голосом и закашлялась.
Горничная тут же подалась вперед и поспешно промокнула ей губы носовым платочком, а потом ловко свернула его, чтобы скрыть пятнышки крови.
– Простите, бабушка, – сказал я и отвесил ей глубокий поклон. – Я был с маэстро Сильвио.
Маэстро Сильвио, учитель фехтования, обучал нас, молодых людей семейства Монтекки, своему искусству – искусству весьма полезному и просто необходимому для того, чтобы выжить на улицах Вероны.
Бабушка поморщилась и прервала мои извинения нетерпеливым взмахом руки.
– Я надеюсь, что ты делаешь успехи, – произнесла она. – На улицах просто спасу нет от головорезов Капулетти, которые так и ищут повода для драки.
Я улыбнулся – чуть заметно.
– Думаю, что в фехтовании я преуспел.
Но только не стараниями маэстро Сильвио: Меркуцио учил меня таким приемам и тонкостям, о которых даже хваленый маэстро Сильвио понятия не имел.
– Ты думаешь, я пригласила тебя, чтобы обсудить твои успехи в дурацких мужских забавах? – Старая женщина направила на меня ледяной строгий взгляд. – Возможно, тебя заинтересует, что твой кузен сошел с ума.
– Который?
Конечно, внезапное сумасшествие может настигнуть любого, но бабушка всегда была склонна преувеличивать степень безумия в наших головах и в нашем поведении.
Она стукнула клюкой об пол, чтобы подчеркнуть свои слова.
– А ты сам как думаешь, мальчик? Тот кузен, который важен для семьи. Ромео. И я обвиняю в этом тебя, Бенволио.
Я выпрямился и постарался сообразить, чем я мог заслужить подобное обвинение. Я частенько бывал тем, кому приходилось выпутывать себя и других из очередной авантюры, – но я редко был их зачинщиком. Это обвинение казалось мне несправедливым.
– Если я в чем-то ошибся – я готов принести извинения, – сказал я, стойко и даже бесстрашно выдержав ее пристальный взгляд. – Но я не понимаю, в чем меня можно упрекнуть.
– Ты самый старший из кузенов. И твоя обязанность – подавать пример безупречного поведения.
Она произнесла это так, будто действительно имела некоторые представления о том, каким это «безупречное поведение» должно быть. Я чуть было не расхохотался, хотя понимал, что это было бы равноценно самоубийству. Истории о бабушкиной бурной молодости, которые передавались в нашей семье из уст в уста, были похожи на легенды: просто чудо, что она избежала заточения в монастыре или еще более печальной участи.
– Я делаю все возможное.
Я попытался представить себя самого с горящим нимбом вокруг головы, как у ангела с фрески, но тут же спохватился, поймав ее разгневанный взгляд.
– Ты что, дразнишь меня, мальчик? – резко спросила бабушка и чуть подалась вперед в своих креслах, так, что заскрипели старые кости и еще более старое дерево. Голос ее понизился до шипения и сочился ядом. – Ты смеешь дразнить  меня?!
– Нет.
И я действительно имел в виду то, что говорил. Никто в здравом уме никогда не стал бы оскорблять ее. Никто не решился бы на это, если хотел остаться в живых.
Она снова откинулась на спинку кресла и нахмурилась.
– Если это не насмешка, то выражение на твоем лице может объясняться только ненавистью.
Разумеется, это была ненависть. Я ненавидел ее. Мы все ненавидели ее – и в равной степени мы все ее боялись. В нашем мире не было никого опаснее, чем моя бабушка, Железная Синьора. Железная Синьора. Ни Капулетти, ни герцог, ни священники, ни епископ, ни даже Папа Римский – никто из них не мог даже надеяться вызвать у людей страх и ненависть такого накала.
Но я был не настолько глуп, чтобы признаться в этом.
– Я безгранично предан вам, бабушка, как и все мы.
Я умел хорошо лгать. Это было необходимое умение для жизни во дворце.
Она фыркнула, ни на миг не поверив мне.
– Разумеется, болван. Иногда я думаю, что я единственная из Монтекки, кто все еще обладает здравым умом. Слабые мужчины и глупые женщины – вот то, что от нас осталось сегодня.
Она снова окинула меня холодным внимательным взглядом.
– Твой кузен либо сошел с ума, либо просто непозволительно глуп. И твоя прямая обязанность остановить его, прежде чем он покроет несмываемым позором себя и этот дом. Он – наследник, и его нужно  держать в рамках. Разве это не очевидно?
Это была самая опасная часть нашего разговора – я почувствовал это: старая ведьма могла не обратить внимания на ложь, но она чуяла любое сомнение, словно стервятник гниющую падаль.
– При всем моем уважении, я не уверен, что это возможно, – произнес я. – Ромео юн. А юность всегда идет рука об руку с безумством – это вполне ожидаемо.
Мои слова вызвали у нее горькую усмешку.
– Ах да, ты же на целый  год старше Ромео. И конечно, с высоты твоих лет можешь снисходительно судить о подобных вещах. Но ты никогда не был глуп, надо отдать тебе должное. У тебя в крови лед – я думаю, это ты унаследовал от своей матери-иностранки.
Я бы сейчас душу отдал за лед в крови: жара в комнате была просто невыносимая, словно мы заживо попали в ад, в объятия к дьяволу. Камзол у меня промок от пота насквозь, я чувствовал, как пот струится у меня по волосам, словно кровь. И святой боже, служанка бросила в огонь новую порцию поленьев! Комната наполнилась запахом разогретой плоти и тлеющей собачьей шерсти, смешанным со слабым ароматом духов старухи.
Старухе не стоило упоминать о моей матери.
– Ромео не просто глуп – глупость я могла бы простить, – продолжила бабушка после продолжительного молчания. – Ходят слухи, что он посвящает стихи распутной девке из дома наших врагов. Это крайнее проявление безумия, и оно может сделать наш дом посмешищем. А это недопустимо.
Ее скрюченные, похожие на птичьи когти пальцы впились в подлокотники кресла… не обычного кресла: это было единственное в своем роде кресло, с тяжелой спинкой и из разных сортов древесины. Она приказала сделать его, еще когда была молодой синьорой Монтекки, и говорят – а я в это верю, – что она приказала сделать его из сломанных дверей дворцов ее врагов. Эти дворцы теперь пусты и лежат в руинах, их населяют только тени и призраки, а она превратила остатки их баррикад в трофеи, которые положила себе под зад.
Мы не зря боимся бабушку.
Итак, Ромео пишет стихи.
Зная его, я легко могу в это поверить, хотя он не и не говорил мне ничего о подобных глупостях.
– Даже если это правда – это просто любовная лихорадка, временное увлечение. Это скоро пройдет.
– Пройдет? Вот как?
Она вздрогнула и щелкнула пальцами, служанка бросилась укрывать плащом с меховой опушкой ее колени, в то время как я плавился от жары, потому огонь пылал в камине в полную силу.
– А что ты запоешь, если я скажу тебе, кому он царапает эти свои вирши? Что, если я скажу тебе, что это Капулетти?
Я не смог сдержать выражение изумления на лице.
– Что? Кому же из них?
– Я слышала, что Розалине. Этой убогой.
Она нетерпеливо щелкнула пальцами, как будто желая уничтожить этим щелчком Розалину. А вот я ее мнения о девушке не разделял. Я видел ее темной безлунной ночью несколько месяцев назад – и она заслуживала того, чтобы отнестись к ней со всей серьезностью.
– Если у него любовная лихорадка – она может быть заразна, и весь дом наполнится этой мерзостью. Ты должен положить конец этому безобразию – возьми себе в помощники того мальчика из дома Орделаффи, Меркуцио. Он довольно смышленый, и ему хватит смелости, если дело дойдет до мечей. И вот что главное: если стихи действительно были и вышли за пределы этого дома – вы должны вернуть их. Нельзя допустить, чтобы имя Монтекки стало объектом для уличных насмешек. – Старуха сверлила меня недобрым взглядом. – Я знаю все о твоих ночных похождениях, мой мальчик, и я закрывала на них глаза, потому что они меня устраивали. А теперь побегай-ка на моем поводке. Забери эти письма у девки. И чтобы тихо.
Почему-то я совсем не удивился тому, что бабушка знает о моей тайной карьере Принца Теней.
– А если я откажусь?
В повисшем молчании я слышал, как шипят в очаге и лопаются поленья. Слуги застыли на месте и уставились на меня с нескрываемым любопытством. Никто никогда не перечил старой ведьме. И я сам удивлялся тому, что сейчас делал: видимо, дело и впрямь было в моей матери.
– Тогда, Бенволио Монтекки, – произнесла старуха спокойно, – тобой заинтересуются люди герцога Эскала. Я слыхала, они давно и безуспешно разыскивают какого-то неуловимого ночного вора.
– Вы не сделаете этого. Это опозорит наш дом и моего дядю.
Она равнодушно пожала плечами.
– Возможно, твоего дядюшку давно пора приструнить. Но если ты сделаешь то, о чем я прошу, мальчик, – я сохраню твой секрет. Твой кузен будет спасен, твоя собственная репутация не пострадает – и, само собой, ты сможешь продолжать то, что делал.
– Само собой, – повторил я.
Она загнала меня в ловушку, и все мои попытки вырваться из нее были обречены на провал, даже если бы я отгрыз себе ногу.
Она поставила меня в безвыходное положение.
– И помни: с этого момента ты отвечаешь за Ромео и за любые его ошибки. Мы договорились.
Я не хотел быть ответственным за глупости, которые совершит Ромео. Сейчас это любовь к девушке из дома наших самых заклятых врагов. А на следующей неделе он может влипнуть во что-нибудь еще более возмутительное и опасное. Мне вовсе не хотелось стоять у него за плечом в роли ангела-хранителя, как требовала бабушка… но по выражению ее глаз я понимал, что выбора у меня нет. Опять нет.
Я очень надеялся, что где-нибудь среди горячих теней этой комнаты витает и мой собственный ангел-хранитель, потому что недовольство Железной Синьоры – это очень опасная вещь, даже если у тебя в венах течет кровь Монтекки. А я не был избалованным отпрыском рода Монтекки – им был Ромео, наследник. Я был старшим из кузенов, рожденным от сомнительной матери-чужеземки. Я был самым благоразумным, самым надежным – тем, кто должен брать на себя все заботы Монтекки.
Неудивительно, что по ночам я мстил за свои обиды, грабя тех, кого ненавидел. Разве у меня был другой выход?
Моя бабушка восседала на своем троне из сломанных дверей, за которыми когда-то скрывались ее ныне поверженные враги, и одаривала меня тем, что сама она, должно быть, считала примирительной улыбкой. От этой улыбки сам дьявол задрожал бы в ужасе.
– Что ж, дело сделано, и теперь я не услышу более глупых сплетен о твоем кузене. А сейчас – расскажи мне, дитя, какие нынче ходят слухи? О чем болтают на площади?
Она до сих пор живет сплетнями, а мы все – ее уши и глаза.
Я был дворянином, хотя и не слишком знатным, и я обязан был бывать в публичных местах Вероны, чтобы себя показать и других посмотреть. И, несмотря на всю свою горячую нелюбовь к сплетням, я вынужден был слушать их.
– Говорят, у герцога новая дама сердца, – сказал я, и в ее глазах вспыхнули огоньки любопытства. – Говорят, очень искушенная. Судачат, что она из Венеции.
– Фу, Венеция! Это же выгребная яма Италии, – произнесла бабушка, но я видел, что она наслаждается моментом. – Эта женщина не лучше уличной шлюхи, а он осмеливается приводить ее в общество приличных дам! Ты видел ее?
Я видел легендарную любовницу герцога на расстоянии – ее несли в портшезе по улицам к мессе, где она, без сомнения, исповедалась во всех своих грехах и получила прощение. Как жаль, что милосердие никогда не выходило за пределы церковных стен.
– Нет, бабушка, я никогда не видел ее, – соврал я.
– Вот и хорошо! Негоже здоровому молодому человеку вроде тебя глазеть на шлюх, ведь ты еще не обзавелся женой. Кстати, об этом: твоя беспечная мать еще не подобрала тебе невесту?
Моя мать всегда игнорировала направленные в ее сторону колкости. И я пытался делать то же самое, хотя в глубине души чувствовал себя уязвленным. Но я был уверен, что Железная Синьора не преминула бы выпустить новую порцию яда, как только заметила бы, что он действует на меня.
Поэтому я не реагировал никак. Внешне.
– Она по-прежнему рассматривает кандидатуры, – сказал я.
За последние месяцы она несколько раз устраивала смотрины – и ни одну из девушек мне не захотелось увидеть еще раз: все их стремления, похоже, ограничивались тем, чтобы возбудить во мне интерес к собственной персоне.
– Но так или иначе, думаю, в течение года я женюсь.
– Чудно, чудно. У всех молодых людей огонь в крови, а еще апостол говорил, что лучше жениться, чем распаляться.
Клянусь, я мечтал, чтобы бабушка не говорила об огне: жара в ее покоях убивала меня вернее, чем меч, всаженный в живот. Когда я снова отвесил ей поклон, у меня с кончика носа упала капля пота и чуть ли не зашипела, коснувшись нагретого ковра на полу.
– Меня ждут, бабушка. Могу я покинуть вас?
– Ждут? Снова собрался куролесить со своими никчемными дружками? Иди уж, ладно. Но не спускай глаз со своего легкомысленного кузена, пока он не натворил чего-нибудь непоправимого с этой девкой Капулетти. Как ты думаешь, она достаточно глупа, чтобы отвечать ему? Я слышала, она с чудинкой.
Я пожал плечами.
– Кажется, она воспитывалась при монастыре и получила там неплохое образование. Возможно, она считает чувства Ромео лестными для себя.
– Ничего, отец выбьет из нее эту дурь, – заметила бабушка. – Конечно, если он найдет эти письма, он может и не бить ее, а просто замуровать ее в подземелье, как сделал в свое время старый Пьетро Монтекки с ее двоюродной бабушкой Софией…
Это была ее любимая сказка на ночь… самый жуткий кошмар, который только можно себе вообразить, – быть замурованной в шикарно обставленной комнате с одним только кувшином воды и кинжалом. Когда вода иссякла, София, должно быть, предпочла вонзить нож себе в грудь и тем самым избавить себя от мучений, но, будучи мальчишкой, я часто представлял себе, как она бросалась в отчаянии на каменные стены, как гнили ее кожа и кости, как скрежетали ногти, царапая ледяные стены ее темницы. Мысли об этом и по сей день не оставляют меня.
Меня не должно было волновать то, что может случиться с кем-то из Капулетти, ведь Монтекки в этом случае положено ликовать и злорадствовать. Но я вспоминал смелую, спокойную, достойную девицу Розалину, которая сидела в мерцающем свете свечей и смотрела прямо в лицо Принцу Теней, – и, к своему смущению, чувствовал, что меня это все-таки волнует.
Бабушка ждала от меня ответа, но я молчал. Наконец она щелкнула пальцами с утомленным и презрительным видом:
– Все, иди. Надоел.
– Да, бабушка.
Я понимал, что не стоит испытывать ее терпение, поэтому я учтиво поклонился и быстро вышел через толстые, старинные, тяжелые двери, которые с грохотом закрылись у меня за спиной – это слуги старательно выполнили свои обязанности.
Свобода!
Я прислонился к каменной стене, хватая ртом чистый, свежий воздух. Мне казалось, что мой камзол дымится, моя одежда насквозь промокла от пота, и я чувствовал себя яко Седрах после огненной печи.
– Тс-с-с!
Я взглянул в том направлении, откуда слышался этот звук, и увидел чью-то тень, скользнувшую вдоль стены. Луч солнца, пробившийся в высокое узкое окно, выхватил слишком богатое для служанки платье и заиграл на драгоценной диадеме.
Похоже, что моей младшей сестре вздумалось побеседовать со мной. Только этого мне недоставало.
– Порядочные женщины не прячутся по углам, Вероника.
Я откинул назад голову, стукнувшись о каменную стену – боль на некоторое время отвлекла меня от мыслей о том, как мне жарко. Но отделаться от моей сестры оказалось труднее… Ей было почти пятнадцать, она была довольно миловидна – и так же ядовита и опасна, как гадюка.
– Я прячусь от нее, разумеется. Старуха желает дать мне наставления касательно супружеских обязанностей.
Вероника схватила меня за воротник камзола и потащила за угол, в тень, но потом отшатнулась с отвращением:
– Фу, да ты весь мокрый! Ты вспотел, как простолюдин!
– Может быть, мне рассказать ей, что ты не нуждаешься в наставлениях относительно супружеских обязанностей? Ты, верно, можешь сама написать целый трактат на эту тему, а?
– Свинья! – Она замахнулась, но я перехватил ее руку буквально в сантиметре от своего лица.
– Я не могу делать вид, что ты чиста как Дева Мария, если ты не будешь притворяться сама. Если ты не собираешься к бабушке – зачем ты вообще сюда явилась?
– По поручению матери. Она послала за тобой уже час назад и велела мне найти тебя.
– Бабушка тоже. Ты бы кого выбрала для первого визита?
Ронни раскрыла веер и начала им энергично обмахиваться.
– Старая ведьма говорила что-нибудь обо мне?
– С чего бы? Она уже нашла для тебя отличную партию – ты больше ей не интересна.
– Она выдает меня замуж за старика!
– За очень богатого старика, – ехидно уточнил я. – И со слабым здоровьем. Ты станешь безутешной вдовой, не исполнится тебе и двадцати лет, – и впереди у тебя будет прекрасное будущее, полное развлечений.
– Тебе легко говорить. Не тебя ведь он будет тискать своими скрюченными пальцами на супружеском ложе.
Она бросила на меня из-за веера лукавый взгляд.
– Хотя, Бен… может, ты был бы не против? Судя по компании, с которой ты водишься…
Я прижал ее к стене так сильно, что она сдавленно пискнула, и зажал ей рот рукой. Потом приблизил губы вплотную к ее уху и прошипел:
– Прежде чем распускать острый язычок насчет моих друзей, вспомни сначала парня, которого повесили прошлой зимой. Такие обвинения – это не шутки, Ронни. Еще один намек – и клянусь, я научу тебя хорошим манерам.
Она оттолкнула меня с неожиданной силой. На щеках у нее горели красные пятна, глаза метали молнии, но она по-прежнему говорила шепотом:
– А ты не думал, что будет, если кто-нибудь услышит твои слова? О том, что я искушена в вопросе супружеских отношений? Если меня не убьют, то отправят в монастырь, где я больше никогда не увижу солнца! Или ты забыл?
– Нет, – ответил я. – Я не забыл. И тебе забывать не советую.
– Ты же мой брат! Почему ты никогда не защищаешь меня так же горячо, как своих друзей? Говорят ведь, что женщина может пасть тогда, когда нет мужчины, на которого она может опереться! Может быть, мои недостатки – это твоя  вина!
Я пошел прочь.
Хотя она была моей сестрой, я не слишком-то заботился о Веронике: девушки всегда воспитывались иначе и совершенно отдельно от нас, и все, что я знал о ней, меня не слишком привлекало. Чем быстрее она выйдет замуж – тем лучше для всех.
Я услышал шелест ткани и, обернувшись, увидел, что Вероника торопливо идет за мной следом. Ее юбки с шуршанием задевали стены.
– Подожди!
– Зачем? Мне больше нечего сказать тебе.
Ее голос стал громче, в нем послышались угрожающие нотки:
– Вот как? А ведь этой ночью ты шептал мне на ухо совсем другое, братец! Ведь ты говорил…
Я резко шагнул к ней, и она отшатнулась, глаза у нее сверкали злобой и угрозой.
– Что ж, – промурлыкала она, – по крайней мере, это привлекло твое внимание, не так ли?
– Предупреждаю тебя, Ронни, – точи свои коготки на ком-нибудь другом.
Мне очень хотелось вцепиться ей в глотку, но я не стал. С Вероникой опасно было связываться в отсутствие свидетелей – она могла потом представить дело, как ей было угодно. Я уже видел, как она ломала судьбы другим. По отношению к членам семьи она еще никогда так не поступала, но для того, чтобы испортить репутацию человека, нужно очень немногое, тем более когда за дело берется женщина, – и я не хотел рисковать.
Она была отвратительна. А ведь ей еще не было и пятнадцати.
Я развернулся и пошел прочь, зная, что она следует за мной по пятам.
Слегка замедлив шаг, я повернул и вышел на залитую солнцем площадь, на которой яркие всполохи цветов нарушали монотонность мрамора. Здесь риск был меньше, потому что глава рода Монтекки и самый известный представитель семьи отец Ромео собственной персоной прогуливался, прихрамывая, в дальнем конце сада – судя по его виду, подагра все больше беспокоила его. Я присел на мраморную скамью, которая должна была напоминать о смерти какого-нибудь давно почившего и тоже страдавшего при жизни подагрой дедушки или другого нашего предка.
Вероника остановилась передо мной и вперила в меня взгляд, грудь ее, затянутая в корсет, ходила ходуном.
– Ты ведешь себя как простолюдин, – бросила она. – Развалился тут, а даме сесть некуда.
– Я бы обязательно уступил место, если бы увидел даму , – парировал я, но все-таки подвинулся, освобождая место для ее чудовищных юбок: моя сестра носила слишком пышные для дневного времени наряды – она всегда стремилась привлечь к себе как можно больше внимания. Тщеславие превыше удобства.
– Тебе не стоит избегать наставлений Железной Синьоры: она обожает эти маленькие лекции на темы нравственности. И она не любит, когда ее заставляют ждать.
Вероника снова замахала своим веером, словно страшно утомилась, преследуя меня.
– Я оправдаюсь женским недомоганием, – сказала она. – Она это любит до безумия. Это делает девушек такими привлекательно хрупкими.
Я смерил ее оценивающим взглядом.
– Ты такая же хрупкая, как топор варвара.
Она наградила меня быстрой улыбкой поверх перьев веера:
– Надо бы мне поближе увидеть варвара, чтобы оценить его топор.
Мне стоило труда не улыбнуться: Вероника бывала иногда – очень редко – довольно забавной.
– Бабушка вызывала тебя из-за Ромео?
Я нахмурился.
– Если ты не ходила к ней – откуда ты об этом знаешь?
– О, это все бабьи сплетни, – махнула рукой Вероника. – Ромео, говорят, голову потерял от этой Розалины, ты слышал?
Она очень натурально изобразила, будто падает в обморок, и я почти готов был подхватить ее, чтобы она не свалилась со скамьи. Но поскольку я был только почти  готов, ей пришлось самой справляться со своими руками и ногами, что вышло у нее не слишком изящно.
Все-таки моя сестра – это нечто удивительное.
– Ты знаешь Розалину?
Вероника огляделась по сторонам, веер заработал быстрее.
– Она дура, просто дура! Ставит себя выше остальных. Она так плохо одевается – хуже слуг, и притворяется, будто так и надо. Она проводит все время за чтением ! Все подряд читает. Даже монахини не читают! Это же неприлично просто!
– Она красива?
Я знал ответ на этот вопрос, но это был тот вопрос, который обязательно задал бы любой мужчина на моем месте. И кроме того, я был уверен, что это развяжет язык моей сестре.
– Я полагаю, что она довольно привлекательна от природы, но совершенно не следит за собой. Как можно быть красивой, если не прикладываешь никаких усилий для этого. А от чтения у нее появляются морщинки, ну ты понимаешь, вокруг глаз.
Вероника любила подвергать критике волосы, глаза, кожу, фигуру или осанку других девушек… но о Розалине ей как будто нечего было сказать. А в ее случае это было равносильно похвале.
– Но ты же сказала, что она достаточно красива, чтобы поймать на удочку Ромео.
Вероника захлопнула веер и стукнула меня им по плечу.
– Это же Ромео ! Он же может влюбиться в танцующего медведя, если тому нацепить юбку. Если ты хочешь защитить его – скажи его отцу, чтобы его женили как можно скорее, иначе он взорвется, как кипящий горшок.
– Ты говоришь как бабушка, – заметил я, и сестра снова стукнула меня веером, на этот раз довольно сильно.
– Ты такой жестокий, Бенволио!
– Я добрый, – возразил я.
– Добрый, как сам дьявол. – Она встала и пошла прочь, подметая юбками дорожную пыль не хуже хорошей метлы.
Сестрица Вероника и братец Ромео.
Чем я все это заслужил?
Ромео не соблаговолил появиться за ужином, и его отсутствие было замечено – синьора Монтекки, его мать, с холодной сдержанностью осведомилась у меня, пожалуй, чуть громче, чем следовало бы, не имею ли я каких-нибудь сведений о нем. Я честно ответил, что не имею.
Моя собственная мать в течение обеда посылала мне сердитые взгляды, словно считала, что я должен немедленно отправиться на поиски своего кузена. Надо сказать, от этого обед не стал для меня приятнее.
Я не вставал с места. Никто официально не поручал мне поиски, а сам я считал, что это просто глупо. Ромео мог явиться сам – если пожелает и когда пожелает. Мне поручили заняться его перевоспитанием всего несколько часов назад – вряд ли я буду виноват, если он натворит дел сегодня вечером.
Уже подали сладкое, мой дядюшка Монтекки прикончил четвертый кубок вина и уже громко рассуждал о политике, когда Ромео ввалился в залу. Я употребил слово «ввалился» – и это неслучайно: он влетел в дверь головой вперед, споткнулся и вынужден был ухватиться за слугу, чтобы не упасть. Тот с шумом уронил поднос с жирными остатками жареной свинины, и Ромео тут же отскочил и заскользил к столу с приличной скоростью (чего не скажешь о точности). Как всегда, он оставлял за собой руины и хаос.
– Ты не Вероника, – заявил он, плюхаясь на стул рядом со мной. – Здесь обычно сидит Ронни, и она куда более приятная компания, чем ты.
– Она впала в немилость у бабушки, – пояснил я.
– За что?
– Не пришла выслушать нотации.
Он рассмеялся пьяным смехом.
– Это даже хорошо для Ронни. Если бы мы поменьше кланялись и пресмыкались перед этой старой ведьмой – жизнь была бы гораздо приятнее.
Ромео откинулся на спинку стула и стал качаться на двух ножках. Заметив Веронику, красную и злую, на дальнем конце стола, среди самых юных и захудалых провинциальных кузенов, он замахал руками, пытаясь привлечь ее внимание. Она только вздернула подбородок, не замечая его усилий.
Я пнул по ножке его стула, и Ромео пришлось вернуть стул в нормальное положение, что вышло у него довольно неловко.
– Послушай-ка меня, болван. В немилость попала не только Вероника. Бабушка весьма недовольна и тобой тоже.
– Она всегда недовольна любым из нас. Ну, кроме вас, конечно, о Ваше Совершенство, – отмахнулся Ромео и подозвал слугу. Тот подошел с испуганным и напряженным видом. – Где чертов ужин?
– Его уже подавали, господин, – ответил слуга. Я не знал его имени – он был из новеньких, хотя казался вполне расторопным. – Могу я принести вам супу?
– Супу и хлеба. И вина…
– Воды, – вмешался я. – Принеси ему воды. Для его же блага.
– В наших рядах измена, – произнес мой кузен.
Слуга отошел с явным облегчением.
– Где ты был? – спросил я Ромео.
Он откинул голову на спинку стула.
Мы были с ним похожи, только я был чуть выше, чуть шире и не такой красивый. И нос у меня когда-то был такой же ровный и изящный, но уличная драка с Капулетти изменила его до неузнаваемости. Зато это добавило мне мужественности, равно как и тонкий шрам, рассекающий надвое мою бровь, – так что польза от моих похождений была, в буквальном смысле слова, налицо. Ну, и конечно, глаза. По глазам было сразу понятно, что я наполовину нездешний.
– Хммм… где я был… – отозвался Ромео, мечтательно закатывая глаза. – Ах, братец, я любовался совершенной красотой – но это была красота, которая вызывает глубокую печаль. Она слишком прекрасна, слишком мудра и справедлива, она слишком хороша, чтобы услышать мои мольбы.
Он был очень  пьян и опасно близок к тому, чтобы начать декламировать свои несчастные стихи.
– И кто же вдохновляет тебя на такую высокопарную бессмыслицу?
– Я не намерен называть ее имя в этом обществе, но, увы, кузен, я полюбил женщину. На свою беду.
– Мы все любили женщин, и почти всегда на свою беду. Всем нам приходилось страдать.
Ромео, даже пьяный, все-таки соображал, что произносить имя Капулетти за столом в доме Монтекки было бы безумием, – он позволил мне прочитать это между строк.
– Это другое, – качнул он головой. – Она не может ответить на мою любовь – она связана по рукам и ногам. Я живой труп, Бенволио. Я раздавлен, я убит любовью.
Вернулся слуга с миской горячего супа, он поставил ее перед Ромео, а рядом водрузил тарелочку со свежим хлебом. От супа в прохладном воздухе подымался легкий парок, я чувствовал аромат свинины и лука. Ромео опустил кусок хлеба в бульон и с жадностью вцепился в него зубами.
– Я вижу, для мертвого у тебя неплохой аппетит, – заметил я. – Ты надеешься, что она все-таки передумает?
– Или она передумает, или я зачахну и умру. – Он сказал это с необыкновенной уверенностью и откусил еще кусок хлеба. – Сегодня вечером она прочтет эти слова. И они добавятся к тому хору признаний, которые я уже послал ей. Она должна скоро передумать.
– Хор… И как много этих признаний ты ей уже послал?
– Шесть. Нет, семь.
Я смотрел, как он ест суп. Мне не хотелось задавать этот вопрос, но я знал, что должен.
– И ты… ты подписывал их?
– Конечно, – ответил этот тупица и пронес ложку мимо рта, даже не замечая, что горячая жидкость течет у него по подбородку. – Ой.
Ромео вытер подбородок тыльной стороной ладони, хмуро посмотрел на миску, а потом взял ее обеими руками, поднял и сделал большой глоток.
– Я же не мог допустить, чтобы она считала автором кого-нибудь еще, другого обожателя. Я же не дурак, Бенволио. Я прекрасно понимаю, что это неблагоразумно. Но любовь вообще неблагоразумна! Твой собственный отец привез жену из Англии ! Разве это было благоразумно?
Я с трудом удержался, чтобы не всадить ему в глотку нож, лежавший слева от меня на подносе. Сделав глубокий вдох, я зажмурился, стараясь прогнать красную пелену, вставшую перед глазами.
– Не стоит вмешивать сюда мою мать, – сказал я.
Оскорбления от бабушки – это одно дело, но Ромео, который использует мое происхождение, чтобы оправдать собственное безумие…
– Даже если родственники этой девушки не прикончат тебя где-нибудь в темном закоулке, я уверен, что Железная Синьора обязательно прикажет приковать тебя к мокрой стене глубоко-глубоко под землей и будет изгонять из тебя безумие при помощи кнутов и раскаленных утюгов. Готов держать пари, что тогда ты вряд ли будешь испытывать нежность к своей теперешней пассии.
Он было достаточно сообразителен, чтобы понять, что я говорю серьезно, и пьяная гримаса на его лице сменилась гораздо более подходящим выражением лица: на нем отразилась тревога.
– Она же просто девчонка, – сказал кузен. – Никто же не относится к таким вещам всерьез.
– Бабушка относится. И многие другие тоже. И нет сомнений, что твоя неземная любовь уже стала предметом сплетен на площади.
Он схватил меня за руку, привлек к себе и горячо зашептал:
– Бен, Розалина не могла меня предать! Кто угодно, только не Розалина!
Я вспомнил ее, сидящую в золотом свете свечей, когда она наблюдала – очень внимательно – за тем, кто только что ограбил ее брата. Она могла выдать меня. Она должна была выдать меня.
Но она меня не выдала.
– Какая разница, чей язык молотит, – сказал я. – У нее есть слуги, им могли заплатить, чтобы они следили за ней и не допускали ничего порочащего ее имя и имя ее рода… например, чего-то вроде твоих стихов… Даже если ее дядя пока ничего об этом не знает – это вопрос времени. Она ничего не сможет с этим поделать – так уж устроен мир.
Я чувствовал себя немного виноватым перед ним.
Я никогда не был столь юным и столь безрассудным – но я ведь был сыном того самого Монтекки, который пал, пронзенный мечом Капулетти, еще до моего рождения. Я вырос со знанием, насколько серьезна эта война за честь.
– Я очень надеюсь, что ты хоть не встречался с нею тайно?
– Она отказалась прийти, – произнес Ромео. – Были только стихи – они говорили за меня. Так было безопаснее.
Безопаснее . Представить невозможно, что человек может быть столь наивен в возрасте шестнадцати лет, но у Ромео были снисходительные родители и весьма туманные представления об ответственности.
– Теперь ты должен замолчать, никаких стихов! – сказал я. – А я постараюсь найти и забрать твои любовные письма – во что бы то ни стало. Бабушка приказала мне сделать это.
– Но с чего бы ей посылать тебя…
Он был пьян и не сразу сообразил, что следует держать язык за зубами, поэтому следующие его слова прозвучали все еще слишком громко:
– … ведь за ними надо было бы послать Принца Теней – это под силу только такому мастеру, как он!
– Ох, во имя всего святого, заткнись!
Через непродолжительное время Монтекки и его жена встали из-за стола, моя мать последовала их примеру; мы все почтительно склонились перед ними. Как только они вышли, Ромео выпрямился, повернулся ко мне и резко схватил меня за плечи.
– Я впутал Розалину в неприятности?!
Он выглядел искренне взволнованным – это никогда не поощрялось среди Монтекки и вряд ли кто-нибудь похвалил бы его за это… кроме разве что меня.
– Скажи мне правду, братец: если у нее найдут мои стихи…
– Сядь. – Я оттолкнул его, и он мешком рухнул на свой стул, словно разом лишившись костей во всем теле.
– Доедай свой суп и постарайся протрезветь. Я пошлю за Меркуцио. Если уж приходится рисковать – разумно разделить этот риск с кем-то надежным.
Он схватился за ложку и снова принялся за суп, послав мне растерянную и умоляющую улыбку:
– Я знаю, ты не подведешь меня, братец.

Меркуцио был не только верным союзником Монтекки, он был лучшим другом – моим и Ромео. Когда-то Меркуцио отговорил моего кузена от участия в сомнительных забавах – и это дало повод Ромео заявить, причем совершенно справедливо, что Меркуцио отныне неразрывно связан с нашей семьей. Короче говоря, Меркуцио был шутником, скандалистом, а главное – хранителем тайн и секретов. Огромного количества секретов.
Он хранил мою тайну – о Принце Теней, и хранил ее уже много лет. Но его собственная тайна была куда более страшной и опасной. Он любил, но если бы правда о его любви стала известна – это обернулось бы даже большей бедой, чем дурацкий флирт Ромео. Потому что эта любовь была не просто неблагоразумна – она строго осуждалась Церковью и законом в равной степени.
Я не был знаком с предметом обожания Меркуцио и надеялся, что никогда его не увижу: тайны такого масштаба лучше не ведать. Мы с Ромео регулярно лгали семье Меркуцио о том, где он находится, создавая видимость того, что он пьянствует с нами, в то время как он ускользал на свидание. От случая к случаю, когда Меркуцио был слишком пьян, мы выслушивали его стенания по поводу того, что он никогда не может видеть лица любимого человека при дневном свете.
Но эти проявления слабости были для него редкостью. Свет знал Меркуцио как яркого, остроумного, блистательного молодого человека – он был звездой. Одни восхищались его всегдашней готовностью – если не сказать рвением! – рисковать, другие считали его безумцем. Мы с Ромео понимали, с чем связано было его бесстрашие и импульсивность, но это не умаляло нашей к нему любви.
Этой ночью он вполне мог бы просто постучать и назвать свое имя у дверей дворца Монтекки – и его охотно бы впустили, но такой вариант был для него слишком скучным.
Поэтому он влез к нам по стене.
О его прибытии сообщил сокрушительный удар кулака в ставни моей комнаты. Этот звук заставил не только моего слугу Бальтазара вскочить в страхе на ноги, но и нас с Ромео в тревоге обнажить мечи: Ромео, конечно, мог быть неблагоразумным, но глупым никогда не был. А убийства в Вероне были таким же обыденным делом, как ссоры.
Я метнулся к окну и распахнул ставни, а затем осторожно высунул голову наружу и осмотрелся.
Меркуцио беззвучно смеялся, цепляясь за каменную стену на высоте третьего этажа.
– Ну? – бросил он. – Или сбрось меня – или впусти, дурень! А то еще немного – и мне придется пустить в ход мои крылья!
Я протянул руку и подхватил его, а потом помог ему перевалиться через подоконник. Приятель превратил свое появление в акробатический этюд, сделав сальто и приземлившись на обе ноги. Все это доставляло Меркуцио искренне удовольствие: я лазил по стенам в силу необходимости, а он, казалось, наслаждался, искушая судьбу и рискуя жизнью. Его лицо, неуловимо напоминавшее кошачье, сияло, темные глаза искрились, кудри растрепались и падали на лицо. Он приветствовал Ромео с обычной элегантной небрежностью.
– Я слышал, здесь кто-то вляпался в неприятности, – произнес Меркуцио и присел к нам за стол. Не глядя, он протянул руку, и Бальтазар, отлично вышколенный и хорошо знающий моих друзей, вложил в нее кубок с вином. – Вот так неожиданность!
– Как ты это делаешь? – спросил Ромео. Он подошел к открытому окну и выглянул, осматривая ровную кладку стены. – Наверно, ты и правда умеешь летать.
– У меня был великолепный учитель, – Меркуцио подмигнул мне. – Бен, а ты знаешь, что твой пройдоха-слуга потчует меня вашим самым старым и самым лучшим вином?
– Вряд ли лучшим. Он знает, что самое старое отнюдь не всегда означает самое лучшее, – ответил я. – Во дворце Монтекки есть парадная дверь, ты знаешь об этом?
Он пожал плечами и сделал большой глоток.
– Это скучно, – заявил он. – А ты знаешь, что мои публичные упражнения в лазании по стенам уже вызвали слухи о том, будто я и есть легендарный Принц Теней? Половина города уже уверена в этом, надо же мне соответствовать собственной репутации.
Он бросил на меня взгляд, полный иронии.
– И потом – как же мне упражняться и держать себя в форме, если я буду просто входить и представляться?
– В любом случае – ты можешь использовать стены нашего дворца как пожелаешь. А если тебя заметит стража – то ты сможешь еще поупражняться и в уклонении от стрел.
– Весьма ценное предложение. А теперь – что заставило нас сегодня собраться?
– Стихи, – ответил я. – Точнее – стихи Ромео.
– Неужели они настолько плохи?
– Они как минимум нелепы и неуместны.
– Ах вот как… – Меркуцио улыбнулся в предвкушении. – То есть эти стихи могут вызвать скандал. Я полагаю, они в высшей степени оскорбительны и унизительны.
– Хуже. Они подписаны.
Он присвистнул.
– Отлично. Что ж, Ромео, надо отдать тебе должное – ты не останавливаешься на полпути, когда берешься за дело. Что еще?
– Они находятся во дворце Капулетти.
Меркуцио тут же перестал свистеть. И улыбаться тоже. Он приобрел свой обычный невозмутимый вид, хотя возбуждение все еще кипело у него в крови – он никогда не был совершенно спокоен.
– Но ведь ты же не собираешься отправиться на их поиски?
Я побывал в доме Капулетти всего несколько месяцев назад, а нерушимым правилом моей тайной жизни было никогда не наведываться с повторным визитом туда, где я уже был и оскорбил врага своим вторжением. Это могло навлечь на меня подозрения. И это утроило бы мои риски.
– Бабушка говорит, что мы должны вернуть письма, – сказал Ромео. – Если они будут обнаружены – мое имя и имя одной синьорины станут предметом уличных насмешек. И что еще хуже – ее накажут. Очень жестоко накажут.
– Капулетти? А с каких это пор нас это волнует? Разве Капулетти не рождены для позора? Я много раз слышал это от Монтекки!
– Только не Розалина, – ответил Ромео. – Она мила, и хороша, и красива. Ты же видел ее, Меркуцио, разве она не сказочно прекрасна?
– Прекрасна, – согласился Меркуцио без всякого воодушевления. – Ее глаза подобны двум сияющим звездам на небосклоне и так далее… Бен, хорошо это или плохо, но эта девица – Капулетти. И ее безопасность – это только ее собственная забота.
– Разумеется, – кивнул я тоже без особого энтузиазма. – Но в данном случае репутация Ромео тоже пострадает.
– О мой бог. И как много цветистых виршей он ей написал?
– Шесть.
– Скорее семь, – пробормотал Ромео. Голос его звучал сконфуженно – ведь ночь подходила к концу и действие вина тоже. – Это неразумно, да. Но она прекрасна. И я по-настоящему люблю ее.
Меркуцио бросил на меня взгляд.
– Убей меня, если я понимаю, в чем загвоздка. Разве Розалина – не будущая монахиня?
– Да. Возможно, она даже не читала никогда его каракули, а сразу бросала их в огонь.
– Что было бы весьма и весьма разумно с ее стороны, – согласился мой друг. – Но я предполагаю, что нам необходимо убедиться в этом – раз ваша бабушка настаивает.
– Если его милость синьор Капулетти обнаружит их – он покроет позором и насмешками наш род, даже если при этом пострадает его собственная семья.
Я произнес титул со всем возможным презрением: Капулетти не мог именоваться «его милость» – ни капли аристократической крови не текло у него в жилах. Справедливости ради надо отметить, что и в жилах Монтекки благородной крови почти не было… но в Вероне хорошие купцы ценились гораздо больше, чем какие-то родовитые дворяне.
Меркуцио в задумчивости водил пальцем по инкрустированному боку своего кубка, как будто ища решение задачи.
– Она в любом случае должна была бы отправиться в монастырь. Возможно, было бы достаточно просто отправить ее туда немедленно, пока не пошли сплетни о ее позоре.
– Капулетти не отличается сдержанностью и благоразумием. Помнишь синьору Софию? Лучше всего было бы эти чертовы письма сжечь. Но чтобы это совершилось наверняка, сначала нужно их отыскать.
Повисло молчание.
Меркуцио потянулся к графину, стоявшему на столе, и плеснул еще вина себе в кубок.
– Окна ее комнаты выходят в сад, – произнес Ромео. – Там два балкона. Ее балкон – слева, если стоять лицом к стене.
Мы оба уставились на него с одинаковым выражением изумления на лице, и, чтобы скрыть внезапное смущение, Ромео протянул руку за кубком. Бальтазар с готовностью подал ему кубок и наполнил его, а когда я начал было протестовать – показал мне графин с водой.
Умно. Он очень умен, мой Бальтазар. Сегодня был не подходящий вечер для того, чтобы Ромео упражнялся в пьяном остроумии.
– Откуда ты знаешь? – осведомился я. – Ты же клялся, что не встречался с ней!
– Я тоже умею карабкаться по стенам.
Меркуцио дал ему легкий подзатыльник.
– По стенам Капулетти?! И когда же ты явил такие чудеса ловкости?
– На прошлой неделе.
Мне стало дурно при мысли, что Ромео совершил свой дерзкий поступок после моего вторжения во дворец – ведь это означало, что риск, которому он подвергался, был в три раза больше! Огромная удача, что его не схватили!
– Ты понимаешь, что тебя легко могли поймать? – Я с трудом выдавил эти слова из себя. – У Капулетти много наемников, и каждый из них с удовольствием воспользовался бы случаем и снял бы с тебя кожу живьем. Для них это было просто подарком судьбы, они постарались бы снять с тебя кожу целиком, одним куском, а Капулетти сделали бы из нее ковер и прислали бы нашей бабушке – чтобы она подстелила себе под ноги для тепла.
– Я люблю Розалину, – сказал Ромео. – Все рискуют ради любви.
Меркуцио уставился на него с недоверием, а потом перевел взгляд на меня.
– И вы выпускаете этого парня на улицу, Бен? Одного?
– Он наивен. Но он не ребенок.
– Да, ты прав. Я думаю, младенцы и те соображают лучше.
Щеки Ромео вспыхнули, но он старался, чтобы голос его звучал твердо.
– Так ты идешь с нами или нет?
– В любом случае это лучше, чем провести вечер, наблюдая, как вышивают мои сестрицы, – Меркуцио допил вино и бросил пустой кубок Бальтазару, который с ловкостью поймал его прямо в воздухе – сказывалась долгая практика.
– Итак? Время позднее – все порядочные женщины уже должны быть в своих постелях. Луна сегодня на нашей стороне. И коли уж Ромео так искушен в лазании по стенам, сейчас самый подходящий момент продемонстрировать нам свое мастерство.
Ромео в прошлом году случайно узнал, что я Принц Теней, – после кражи очень дорогой золотой чаши из сокровищницы дворца Уттери. Я тогда не рассчитал время и неудачно столкнулся с ним в дверях, когда он возвращался ночью после очередного ночного приключения, а я, страшно хромая на вывихнутую ногу, нес свой трофей. Он перевязал мне лодыжку, спрятал чашу и врал о времени моего возвращения, когда его спрашивали, – и все это без малейшего сомнения или стыда. Но он не задавал вопросов, а я не рассказывал ему ничего о своих других приключениях. Иногда, хотя и не часто, мой кузен бывал довольно сообразительным.
– Приготовьтесь, – поторопил я Меркуцио и Ромео.
Сам я уже надел неяркий темно-голубой камзол и плащ, простой и без всяких знаков отличия и семейных гербов. Обувь я тоже выбрал неприметную и незапоминающуюся: я мог бы пройти в таком виде довольно близко от любого своего знакомого – и он не узнал бы меня, если бы не столкнулся со мной лицом к лицу. А лицо я прикрывал капюшоном и шелковой маской.
Меркуцио тоже был уже готов к ночным похождениям: на его одежде не было обычных ярких украшений и драгоценностей, и в своем неброском коричневом наряде он выглядел непривычно незаметным. Из кармана он достал шапку и убрал под нее волосы.
Оставался только Ромео, который все еще был одет в цвета Монтекки. Мы вдвоем уставились на него и смотрели в упор, пока он наконец не огрызнулся:
– Что?!
– Мы собираемся сделать кое-что очень и очень опасное и даже, возможно, глупое, – произнес Меркуцио. – Будет лучше, если тебя не смогут узнать… хотя бы на расстоянии, скажем, выстрела из арбалета.
Ромео вспыхнул, и я вдруг понял, что он еще все-таки больше ребенок, чем мужчина: он, конечно, был уже мужчиной с точки зрения закона, но ему предстояло еще очень многому научиться, чтобы получить право так себя называть.
Он вздернул подбородок и кивнул, потом повернулся к сундуку и стал рыться в нем в поисках подходящей одежды. У нас с ним был разный рост, но простая рубаха и жилет, которые он выбрал, ему подошли. Бальтазар принес еще один плащ, на этот раз – из грубой черной ткани, свободного покроя. Этого хватило, чтобы замаскировать все, что было нужно.
– Не стоит этого делать, – шепнул мне Бальтазар на ухо.
Он бы ненамного старше меня, и хотя редко хозяин и слуга становятся друзьями, я считал его таким же близким другом, как и Меркуцио. Он тоже хранил мои тайны – как и тайны Меркуцио, кстати.
– Воровство – это неподходящее занятие для компании полупьяных молодцов. И вы это знаете.
– Они со мной не пойдут, – сказал я. – Меркуцио и Ромео будут отвлекать внимание стражи.
Бальтазар сделал глубокий вдох, а потом медленно выдохнул.
– Синьор, я знаю, что вы не прочь рискнуть, но на этот раз – идти в дом Капулетти, снова…
– Принц Теней уже грабил все лучшие дома Вероны, – возразил я. – Он украл серьги у спящей герцогини. Какая разница? Это всегда риск.
– Тогда все было иначе. Тогда это было ради мести и добычи, – ответил он. – А сейчас вы делаете это для семьи. И за вами будут следить.
Бальтазар был посвящен в мою тайну с самого начала. Мои первые вылазки были детскими забавами, дерзкими, но не более того: когда мне было десять, я отомстил за обиду Меркуцио. Я украл брошь у одной из его тетушек, которая велела высечь его за непослушание. Мне удалось тогда перелезть через стену, проскользнуть в ее спальню и украсть брошь, а потом продать ее в ювелирной лавке. Меркуцио получил деньги – компенсацию за свое унижение. Потом, раз от раза, мое воровское искусство росло и совершенствовалось, и Бальтазар знал обо всем.
Со временем я вошел во вкус. Это было действительно искусство, которое требовало сосредоточенности, мастерства, ловкости и силы. Оно также требовало чутья – способности определить, когда задуманное возможно осуществить, а когда лучше не стоит пытаться.
И вот сейчас Бальтазар озвучил мои собственные тревожные предчувствия, которые я старательно пытался не замечать.
– Об этой девице разное говорят, – продолжал Бальтазар. – Об этой Розалине. У нее дурной глаз. Ведьмин.
– Я ее видел. Ничего ведьминского в ее глазах нет.
Бальтазар фыркнул, и это лучше любых слов продемонстрировало, что он думает о женщинах.
– Только ведьмы читают столько светских книг!
Я дал ему подзатыльник – легкий.
– Даже если и так – неужели ты думаешь, что я не смогу проскользнуть мимо женщины? Не глупи. Я делал это сотни раз.
– Но не с этой, – снова возразил он. – Не с этой ведьмой Капулетти. Мне все это не нравится, синьор. Мне это совсем не нравится.
Честно говоря, я его понимал, но мне не хотелось, чтобы мой собственный слуга запугивал меня Капулетти.
– Ладно, – сказал я. – У Принца Теней есть собственный интерес в том, чтобы сегодня ночью найти и изъять некие любовные вирши. И в придачу – камешек или даже два.
Он покачал головой и посмотрел на меня с возмущением.
– Вас повесят в один прекрасный день, – сказал он. – Качаться вам в петле. Если, конечно, повезет. Если сегодня вечером Принц Кошек не вцепится своими когтями вам в глотку.
Тибальт Капулетти, Принц Кошек, получил свою кличку от Меркуцио не благодаря своей грации и ловкости – скорее это была грубая игра слов. Если Тибальт меня поймает – мое растерзанное тело будет пригвождено к двери той же самой таверны, где я не так давно опозорил его в своих стихах.
Я почувствовал, что по моему телу пробежали мурашки, и поспешно запахнул плотнее плащ.
– Возможно, – произнес я. – Но сначала ему придется меня поймать.

Меркуцио, разумеется, был моим партнером во всех преступлениях. Он был мастером привлекать внимание к своей персоне, а присутствие неуклюжего, все еще полупьяного Ромео было сегодня как нельзя кстати. Пустынные, узенькие улочки Вероны были полны опасности даже среди бела дня, когда всякого рода разбойники и головорезы затаивались в проходах и арках. А ночью, в свете луны, они выходили на охоту в открытую. Но все же и они побаивались нападать на компании вооруженных людей. Мы сделали все, чтобы нас как следует увидели и услышали. Этому очень помогало умение Меркуцио орать по-ослиному, и он исполнил с таким припевом самую похабную пьяную песню из всех, которые он только мог припомнить, а Ромео и я подпевали ему нестройным хором, взбираясь на холм.
Улицы моего прекрасного города отличались удивительным даже для самих его жителей головокружительным однообразием: все стены были сложены из одного и того же камня и отделаны мрамором, отличаясь друг от друга разве что фресками и поблекшей мозаикой на полуразрушенных древних поверхностях. Верона не отличалась роскошными видами: пышные сады богачей скрывались за высокими заборами, спрятанные от любопытных глаз простолюдинов. Даже с колокольни базилики трудно было бы заметить в городе следы хоть какой-нибудь зелени, будь то деревья или хотя бы кусты… только серый камень, мрамор и крыши, покрытые глиняной черепицей.
Проходя по Пьяцца-дель-Эрбе, мы увидели еще одну группку вооруженных молодых людей – они были одеты в цвета Капулетти, но эта встреча не доставила нам никаких неприятностей: если бы мы были в цветах Монтекки – не миновать бы нам столкновения и драки, а сейчас они только орали слова одобрения ближайшему кабаку и куражились около фонтана. Один из них обнажил свою веснушчатую задницу и выставил ее перед лицом мраморной статуи – древней, еще римской, великолепной статуи, ныне почитаемой как статуя Мадонны, но его спугнул окрик городских стражников, который заставил юнцов ретироваться. Мы же к тому времени спокойно миновали площадь и скользнули, словно призраки, в тень.
Недлинное путешествие – и мы оказались у задней стены дворца Капулетти.
Опять я здесь.
Сегодня не было ни малейшего шанса проникнуть в дом с той же легкостью… Я прекрасно понимал, что стража теперь будет с величайшим вниманием разглядывать лицо каждого входящего или выходящего человека. Нет, для того чтобы попасть внутрь, теперь требовалась необыкновенная хитрость и ловкость.
Ну, по крайней мере, сама стена не выглядела такой уж неприступной.
Меркуцио бросил на меня короткий, понимающий взгляд и крепко обнял Ромео за плечи, чтобы повернуть его в сторону Виа Каппелло.
– Идите на Виа Маззини, – велел я им. – Прямо к главным воротам. Купите немного вина и наслаждайтесь им, гуляя по улицам. Да погромче!
– Идущие на пьянство приветствуют тебя! – заявил Меркуцио с глубоким поклоном, от которого полы его плаща разлетелись в разные стороны. Он схватил моего кузена за шею, не обращая внимания на его попытки освободиться от слишком крепких объятий. – Ты тоже идешь, поэт. Давай-ка мы с тобой подальше уберемся отсюда и не будем наживать себе забот. Предоставим это Бенволио.
Ромео сопротивлялся, но Меркуцио держал его до тех пор, пока он не подал знак, что сдается.
– Не причиняй ей вреда, – обратился Ромео ко мне, и в голосе его звучала такая неподдельная искренность, что мне снова захотелось как следует ему наподдать. Я ведь был вором, а не душегубом. – Пожалуйста, Бен, обещай мне, что ты не сделаешь ей ничего плохого – только заберешь стихи. Если вам так надо кого-то наказать – накажите меня. А она ни в чем не виновата.
Он, конечно, был сущим болваном, мой кузен, но сердце у него было доброе – даже несмотря на то, что меня он, видимо, считал настоящим чудовищем.
– Я постараюсь справиться с собой и преодолеть все искушения, – произнес я. – А теперь идите. И поторопитесь.
Ромео кивнул, и Меркуцио повлек его навстречу шумной попойке и – весьма вероятно – неприятностям.
Я вытащил из своей сумки черный шелковый шарф и обернул им голову, низко натянув на глаза: прежде чем завязать его, я тщательно проследил за тем, чтобы разрезы пришлись строго на глаза – мне нужно было быть уверенным, что я могу все видеть. Затем я глубоко вздохнул и внимательно осмотрел стену, выискивая взглядом трещинки, впадинки и сколы – все то, за что я мог бы цепляться пальцами и на что будет удобно опереться носками мягких сапог. Плющ мне не нравился: во-первых, он мог не выдержать мой вес, а во-вторых – как бы я ни был осторожен и внимателен, на растениях все равно остаются следы, а сам плющ цепляется за одежду.
Но в самой стене кое-что изменилось по сравнению с тем разом, когда я видел ее два месяца назад: там, наверху, почти у самых окон, появилось почти незаметное глазу, спрятанное в тени дополнение.
Ножи.
Почерневшие, почти слившиеся с каменной стеной. Если бы я залез наверх и схватился за них рукой – от моей ладони остались бы только кровавые лохмотья. Очень умный ход, особенно если – а я был уверен в том, что так оно и есть! – лезвия ножей были отравлены.
Мне нужен был другой способ войти – и маленькая дверца в углу, в тени, была прекрасным выбором. Она предназначалась для слуг и торговцев и как нельзя лучше подходила для моей цели. Я достал из своей поясной сумки необходимые инструменты, а дальше было делом техники заставить металлический язычок замка покинуть его норку. Собак внутри не было – Капулетти не особо их жаловали, к счастью, но я знал, что в любой момент могу столкнуться с охранниками, которые имеют в доме все полномочия и очень любят убивать.
Наверно, не так уж хорошо, что осознание этого доставляло мне удовольствие.
Я проскользнул внутрь темного сада. В прошлый свой визит сюда я торопился и не заметил, что кусты сплошь усыпаны розами – ароматными, тяжелыми и свежими. Фонтан по-прежнему играл свою умиротворяющую музыку. Я старался держаться в тени и двигался вдоль гладкой мраморной стены в темноте до самых балконов. Балкон Розалины был справа от меня, и я начал прикидывать свои шансы.
Послышался хруст чьих-то сапог по гравию, и я застыл на месте, совершенно неподвижно, пока один из охранников не торопясь проходил с дозором мимо меня по саду. Я отточил свою способность стоять не шелохнувшись на долгих нескончаемых лекциях бабушки – я овладел этим искусством в такой степени, что теперь мог становиться невидимой тенью среди теней, и охранник миновал меня, даже не бросив взгляд в мою сторону. От него отвратительно воняло чесноком и дешевым вином, но шаг у него был уверенный, и я ни капли не сомневался в его наблюдательности. Подождав, когда он повернет за большое цветущее дерево, я снова начал двигаться. Времени у меня было мало – он не один бдительно шарил глазами по саду.
Я прыгнул и повис на стене на высоте примерно половины моего роста. Плющ был влажным и скользким, но под ним скрывалась решетка, и я вцепился в нее, лишь слегка потревожив листву. Луна спряталась в тяжелых облаках, за что я ей был признателен – благодаря этому меня труднее стало заметить. Пока я карабкался вверх, перчатки и грубая одежда защищали меня от заноз и шипов, хотя я все же почувствовал один или два довольно чувствительных укола. Добравшись до балкона, я замер и, тяжело дыша, прислушался.
В комнате было тихо, как в могиле. На этот раз девушка, судя по всему, крепко спала.
Я перелез через перила балкона и чуть было не перевернул большую вазу со срезанными розами: мой плащ зацепился за шипы, и это могло превратить мое бесшумное появление в представление бродячего цирка. Я присел, прячась от вышедшей из-за облаков луны, и тщательно отцепил плащ, а потом отодвинул занавеску и бесшумно проскользнул в комнату.
Там было темно – это меня успокоило. За столом, где я видел ее в прошлый раз, никого не было, хотя я чувствовал запах дыма и тепло, идущее от подсвечника – свечу погасили совсем недавно. Кровать Розалины была большой, но простой, ее закрывал полог с изображением благочестивых дам, совершающих всякие богоугодные деяния. Никто из слуг не дежурил в комнате. У дальней стены стоял открытый шкаф с книгами – мне показалось, в нем было больше книг, чем во всей Вероне. Я успел поразиться их количеству – просто немыслимому для девушки! – и тут меня ждал провал.
Я не услышал, как она приблизилась. Вообще не услышал ее шагов. Делая очередной осторожный глубокий вдох, я вдруг ощутил на горле ледяное острие лезвия, и приятный, спокойный, ровный голос произнес:
– Принц Теней, это опять вы. Я позволила вам один визит, ваше высочество, но повторный визит уже может нанести непоправимый урон моей чести. Я думаю, на этот раз мне все же придется позвать моего брата Тибальта.
– Не делайте этого, – сказал я очень спокойно. – Я пришел с мирной целью – чтобы спасти вас.
– Спасти меня?! – Голос прозвучал удивленно, но в нем не было ни капли насмешки. – Я слышала, как ваши наемники хвастаются на улицах бесцеремонным обращением с женщинами Капулетти – вы пришли, чтобы продемонстрировать это наглядно?
– Не в моих правилах сражаться с женщинами. Хотя я слышал, как высокородные убийцы из вашего рода говорят, что могут взять приступом любого из дома Монтекки. Как вы думаете, что именно они имеют в виду, говоря о женщинах?
Она хранила молчание. Я подумал было рассказать ей о том неприятном случае с Тибальтом и одной из служанок Монтекки, свидетелем которого я был, но это было бы слишком жестоко: для нее он был братом – это для меня он был мерзкой змеей.
– Повернитесь, – велела она. – Повернитесь ко мне лицом.
Девушка подожгла фитиль свечи в золотом подсвечнике.
Я повернулся, потому что тоже хотел видеть ее лицо. Чтобы вспомнить, какая она. Розалина снова была одета в ночную сорочку, но на этот раз сверху была наброшена тяжелая накидка – и я почувствовал легкое разочарование, потому что помнил, как восхитительно было ее тело под полупрозрачной тканью рубашки.
Я молча поклонился.
– Как всегда, в маске, – сказала она, и мне показалось, что уголки ее губ дрогнули. Слегка.
– Прикажете мне снять ее? – спросил я.
– Возможно. Что вам здесь нужно?
– Ничего особенного, – ответил я. – Любовные стихи.
Она была чересчур умна. Опасно умна – мне не пришлось больше ничего говорить. Два слова – и она все поняла:
– Вы не Ромео – вы тяжелее и шире в плечах. В то же время наемника не отправили бы на такое деликатное дело, как это. Итак, вы, должно быть, его кузен. Бенволио. Вы пришли ограбить меня или убить? Конечно, убить – было бы проще и надежнее всего, тогда я точно не болтала бы потом.
Похоже, с тем же успехом я мог бы и вовсе не надевать маску.
Я пребывал в крайней растерянности. Что же мне следует предпринять? Ударить ее? Угрожать? Я уже понимал, что Розалина не та женщина, которую можно запугать, хотя она и была не старше, чем я. Об убийстве ее и речи быть не могло – я не смог бы убить женщину в любом случае, хотя было одно важное обстоятельство: она сжимала в руке кинжал. И эта рука не дрожала.
– Чтобы соблюсти все формальности, полагаю, я должен был представиться, – сказал я наконец, склоняясь в поклоне. – Синьорина Розалина.
– Я думаю, вы простите меня, если я не подам вам руку для поцелуя, – ответила она. – Итак, стихи. Полагаю, вы имеете в виду ту ужасающую бессмыслицу, которую посылал мне Ромео. Я надеялась, что у кого-нибудь хватит здравого смысла остановить его.
– Он настолько плохо пишет?
– Ваш кузен пишет слова как слышит, в грамоте он не силен, – усмехнулась она. – Но его воодушевление, по крайней мере, кажется искренним.
– В таком случае у вас нет причин хранить их, – произнес я. – Отдайте мне эти вирши – и я удалюсь прочь.
– Я их сожгла, – ответила девушка и отбросила свои темные волосы назад, а я нахмурился. – Вы что, думаете – я умалишенная? Если бы кто-нибудь обнаружил, что я храню в доме этот бред, – меня бы наказали, а бедного, спятившего от любви Ромео поймал бы и разорвал на мелкие кусочки мой брат. А он этого не заслуживает. Он всего лишь глупый мальчишка.
Я не привык иметь дело с такими женщинами: лишенными сентиментальности, живыми, блистательно прозорливыми. Я-то думал, что эта зарывшаяся в книги девица не первой юности хранит посвященные ей любовные стихи в укромном месте, дабы они грели ее одинокую душу, – но Розалина точно не нуждалась в источнике тепла извне. Она была горяча сама по себе, она сама излучала огонь, словно костер, – и несмотря на это, мне было очень, очень холодно рядом с ней.
Я откашлялся, потому что вдруг понял, что веду себя глупо, как мальчик в борделе.
– Вы даете слово?
Она улыбнулась – чуть-чуть.
– Я Капулетти, синьор. С какой стати вам верить моему слову?
– Действительно – ни с какой. И тем не менее я бы поверил – если бы вы дали слово.
– Тогда оно у вас есть.
– Благодарю. – Мой голос звучал не совсем твердо, а вот ее рука держала кинжал очень даже уверенно. – Что ж, тогда, я надеюсь, дело сделано, синьорина.
– Настолько, насколько это возможно, – согласилась она. – Вы сможете найти выход, чтобы вас не поймали?
– Я Принц Теней, – произнес я и улыбнулся. – Я могу найти выход из самого ада – и даже не задеть кончика хвоста дьявола.
– Вы как никогда близки к встрече с ним.
Теперь она не улыбалась – ни тени улыбки не было на ее лице, а глаза ее потемнели.
– Я слышу шум на заднем дворе. Вы должны исчезнуть – пока есть такая возможность. Сторожа вот-вот появятся – а я не могу рисковать своей головой ради вашего спасения. Вы же понимаете.
Я кивнул ей в знак благодарности и поспешно скользнул обратно к балконной двери. Слева от меня оказался книжный шкаф, и я вдруг неожиданно для самого себя вытянул из стопки книг ту тоненькую книжицу, которую она читала в прошлый раз. Розалина издала удивленный возглас и подалась вперед, но было уже поздно.
– Я возьму это на память о вас, – сказал я и выскочил на балкон.
Она могла бы закричать – и тем самым обречь меня на верную смерть: я не знал ее намерений – и мне не хотелось об этом думать. Я сунул книжицу себе за пазуху и перепрыгнул через перила балкона, стараясь двигаться по решетке вниз как можно более быстро и бесшумно. Потом я повис, чтобы осмотреть сад внизу.
Розалина перегнулась через перила балкона и смотрела прямо на меня. Она ничего не говорила, я тоже молчал, но что-то… что-то изменилось.
Повинуясь внезапному и, вероятно, глупому порыву, я протянул руку и сдернул маску. Мне нужно было, чтобы она увидела мое лицо.
На этот раз она улыбнулась по-настоящему. Воздух был свеж и прохладен, но я вдруг почувствовал, как по моим венам пробежала горячая волна.
– Справедливый обмен, – шепнула она. – А теперь вам нужно уходить. Быстро.
Я слышал, как Меркуцио и Ромео орут пьяными голосами на улице – они должны были привлечь к себе внимание стражи, но это не могло продолжаться долго.
Я спрыгнул со стены как можно дальше и прокатился несколько метров по мягкой траве, а потом, вскочив на ноги, помчался к той двери, через которую попал внутрь. В последний момент я заметил там сторожа, который проверял запор, и, резко развернувшись, спрятался за колючим розовым кустом. Наверху, стоя на своем балконе, за мной с явным интересом наблюдала Розалина, вцепившись руками в каменные перила. И я был почти уверен, что она боялась за меня.
Почти уверен.
Оставался только один выход: наверх. У меня было совсем мало времени до того, как сторож покинет свой пост у двери и начнет обшаривать сад, поэтому я запрыгнул на стену и быстро полез по ней вверх. Я почти долез до самого верха, как вдруг резко остановился и замер, стараясь не делать резких движений, вися на стене и цепляясь за плющ.
Ножи.
Я вспомнил о них буквально в последний момент, я уже почти схватился за них – но резко отдернул пальцы от острых лезвий. И вот я был словно приклеен к каменной стене и не мог двигаться вперед.
И все-таки оставался один путь. Ремесленники, которые делали эту смертельную ловушку наверху стены, немного обманули Капулетти – совсем чуть-чуть схалтурили: оставили буйно растущий плющ, растущий в углу на самом верху, и не стали втыкать туда ножи. Снизу это было не заметно, а отсюда я совершенно отчетливо видел свободное от ножей пространство.
Я подобрался к нему, стараясь двигаться максимально осторожно, буквально не дыша, и, повиснув там, оглянулся.
Розалина все еще была на балконе и смотрела на меня. Я махнул ей рукой – и она кивнула в ответ.
И тут у нее за спиной вдруг выросла какая-то тень и кто-то схватил ее и потащил в комнату. Какой-то высокий мужчина. Я видел, как взметнулся его кулак, потом услышал звук удара и изумленный вскрик Розалины, а потом Тибальт Капулетти выскочил на балкон и перевесился через перила. Схватившись обеими руками за балюстраду, он стал обшаривать взглядом сад внизу.
– Стража! – взревел он. – Дурни! Держите ухо востро: здесь кто-то есть! Я слышал, как моя сестра разговаривала с ним! И я хочу, чтобы его нашли! Немедленно!
Он повернулся и с такой силой хлопнул балконной дверью, что она приоткрылась снова, давая мне возможность видеть, что происходит внутри комнаты.
Я прекрасно видел, как Тибальт наступает на Розалину, хватает ее и стискивает ей руку так, что та вскрикивает от боли.
– Это был он?! – заорал он и снова замахнулся на нее кулаком. – Этот был тот чертов вор?!
Она не отвечала, чем заработала очередную сокрушительную затрещину, от которой на нежной коже ее щеки выступили красные пятна.
– Я видел следы его сапог под твоим балконом в прошлый раз, ты, шлюха! Ты помогла ему опорочить имя Капулетти! Что он собирался украсть на этот раз – твою девственность?! Неужели ты пала так низко?
Итак, она невольно оказалась втянутой в мои дела. Я был настолько легкомыслен и глуп, что не подумал о последствиях: ведь я оставил следы под ее балконом – и это не могло не навлечь на нее подозрений. Я старался успокоить себя мыслями, что это не имеет никакого значения, что она Капулетти по рождению, что она лютый враг моего рода. Что кровь, которая течет в ее жилах, та же, что течет в жилах Тибальта. И что это ее отец убил моего отца много лет назад.
Но все это звучало совсем не так убедительно, как мне хотелось бы.
Я видел, как она посмотрела через плечо Тибальта и ее глаза расширились, когда она обнаружила меня, глупо распластавшегося по стене. Я почти мог прочитать в ее глазах сердитое: «Беги же, дурак!» И она была совершенно права.
Я сделал глубокий вздох, засунул книжку поглубже за пазуху и перевалился через стену в темноту.
Спрыгнув, я приземлился на согнутые ноги и слегка качнулся, удерживая равновесие, а потом бросился бежать по улице, огибающей дворец. Я слышал, как Меркуцио и Ромео бегут вслед за мной, преследуемые кучкой наемников Капулетти, которые уже не велись на их уловки, поэтому я свернул в ближайший переулок и подождал их. Ромео, не большой любитель погони, еле дышал, но тем не менее продолжал улыбаться.
– Ты… тебе… удалось…
– Они уничтожены, – отрезал я коротко, не тратя попусту дыхание и силы, которые нужны были для побега.
Вопреки моим ожиданиям, я вовсе не испытывал восторга и эйфории от содеянного: перед глазами у меня стояло напряженное, мрачное лицо Розалины. Это было лицо женщины, которая знала, что ее ожидает боль или что-то еще более ужасное.
– Клянусь, если ты напишешь еще хоть строчку – я сломаю тебе руку.
Он искоса взглянул на меня, явно встревоженный: я не шутил – и он знал это. Это не было забавным приключением, о котором мы потом будем вспоминать со смехом и умилением. Все было смертельно серьезно.
– Уведите их за собой, – приказал я Меркуцио и Ромео. – Бегите к Понте-дела-Витториа, там вам нужно будет от них оторваться и вернуться ко дворцу. Ни в коем случае не дай им схватить Ромео.
Меркуцио кивнул, дернул Ромео за рукав и ринулся в нужном направлении.
А я помчался в другую сторону.
– Куда это он? – услышал я взволнованный голос Ромео, хотя Меркуцио не имел ни малейшего представления о моих намерениях. Я принял решение только что и теперь несся по темным, узким улочкам, стараясь укрыться от настигающих меня лучей лунного света. Я слышал крики преследователей за спиной, но вроде бы Меркуцио и Ромео переключили их внимание на себя. Это было хорошо. Мне нужно было время.
Улицы по ночам совсем не безопасны, и я дважды чудом избежал столкновения с головорезами, караулящими своих жертв в укромных уголках. Время было самое подходящее для их темных дел – и убийцы прекрасно знали это. Мне удалось проскользнуть мимо городской стражи, и я свернул в узенький вонючий переулок, добрался по нему к церкви Кьеза-ди-Сан-Фермо, где – я знал это точно – меня всегда по-дружески выслушают и предоставят убежище.
Я вошел в открытую дверь и, оказавшись в этих величественных стенах посреди шелковой, тяжелой тишины, вдруг особенно остро почувствовал, как я устал. Горело только несколько свечей, освещая арки наверху, и я остановился при входе, чтобы засвидетельствовать свое почтение. Я преклонил колени перед алтарем, а потом как можно скорее – насколько позволяли правила – направился в глубь храма, где пухлый монах в тонзуре молился, а возможно – просто притворялся, что молится, а на самом деле закрыл глаза и дремал.
Я наклонился к нему и шепнул:
– Проснитесь, дорогой брат, вас ждут великие дела.
Его глаза распахнулись, он заморгал, а потом вылупил глаза, что, насколько я понял, должно было означать религиозный экстаз или – скорее – священный ужас. Он довольно неловко вскочил на ноги, обутые в сандалеты, помолчал, уставясь на алтарь и распятие над ним, а потом повернулся и посмотрел на меня.
– Воры! – взревел он, но потом сообразил, что находится в доме Господнем, и сменил рев на более подобающий шепот, попутно врезав мне по затылку так чувствительно, что я чуть не увидел ангелов. – Мерзавец! Злокозненный дьявол, покрывший себя позором… ох, простите, синьор. – Он наконец узнал меня, пришел в себя, откашлялся и попытался восстановить чувство собственного достоинства. – Что такое, молодой господин? Вы врываетесь в храм Божий вот так, без причины? Вы стоите перед Святым Духом и…
– Вы снова злоупотребили священным вином, брат Лоренцо? – перебил его я. Разумеется, он злоупотребил: его дыхание говорило об этом красноречивее любых слов. – А разве это не серьезный грех для такого почтенного старца, как вы?
Он погрозил мне кулаком и понизил голос до свистящего шепота:
– Старца?! Это я-то старик? Не настолько я стар, чтобы не преподать вам сейчас же урок хороших манер, как я делал когда-то, когда вы были еще ребенком… Что привело вас сюда в этот поздний час?
– Дело серьезное, – сказал я. – Простите, но одно из ваших духовных чад в опасности, и я думаю, что, как заботливый пастырь, вы просто обязаны броситься ей на помощь.
– Чадо? Разве есть у меня паства нынче, когда дьявол торжествует победу?
– Розалина Капулетти, – произнес я, – ее брат собирается ее побить, а может быть – и хуже. Если бы вы навестили их сегодня вечером, чтобы узнать о ее самочувствии и состоянии…
– Я, верно, ослышался, – перебил он и приставил ладонь к уху: – Вы сказали – Капулетти? Разумеется, нет – ведь я слышал беспокойство в вашем голосе. Что подвигло вас на предательство, сын мой?
– Я никого не предавал, – ответил я, и теперь в моем голосе звучало отнюдь не беспокойство, а бешенство. – И я не могу вмешиваться в это дело. Это дело ваше – и ваш визит, нанесенный в нужное время, может сохранить девушке красоту, а возможно – и жизнь.
– Она собирается в монастырь, мой мальчик, – красота для нее не слишком-то важна. – Брат Лоренцо тем не менее поджал губы и вздохнул: – Что ж, я схожу, но под каким предлогом? Не мог же я услышать ее крики отсюда?
– Святой отец, ну вы же монах – разумеется, вам было видение от самого Господа, – произнес я. – И вы возжелали поделиться этими чудесными откровениями с потенциальной Христовой невестой.
– Если вы, не дай Бог, ошибаетесь, юный богохульник, – мне понадобится гораздо больше священного вина, чем есть во всей Вероне, – заявил он, но кивнул. – Предоставьте это мне.
– Чтобы вы могли снова погрузиться в свои священно-винные молитвы? Ну нет, святой отец, я пойду с вами.
Он разразился резким, громким хохотом, который отразился от стен и побежал по пустому собору, словно расшалившийся ребенок.
– Вот уж не думаю, что Монтекки этому обрадовались бы!
– У монаха нет семьи, кроме Христа, – произнес я, стараясь выглядеть как можно более смиренным. – А грубая ряса с капюшоном прикроет все лишнее – тем более что капюшон достаточно длинен, чтобы закрыть мое лицо целиком.
– Смирение – не то слово, которое приходит мне на ум при взгляде на вас, – заявил монах, но возражать не стал.
Я знал одно: он обожает маленькие хитрости и приключения.
– Но у вас, Бенволио, слишком гордый взгляд. Поклянитесь, что ничем не выдадите себя и не наломаете дров, когда мы попадем внутрь!
– А зачем бы мне это делать? – спросил я. – Чтобы попасть в ловушку и оказаться добычей тех, кто с радостью перерезал бы мне глотку? Нет. Я только должен убедиться, что дело сделано. Я не собираюсь рисковать. И для вас тоже нет никакого риска.
Монаху понадобилось всего несколько мгновений, чтобы в куче тряпья найти для меня самую рваную, грубую сутану: я выглядел в ней ужасно – что было очень хорошо для меня, ибо молодым монахам часто достаются всякие лохмотья. Я перепоясался веревкой и чувствовал себя так, словно меня туго запеленали в душные, пропахшие ладаном тяжелые тряпки, в которых я нещадно потел.
– Меч, – сказал брат Лоренцо. – Вы должны оставить его здесь. Он слишком заметен – даже под сутаной. А еще вам надо переобуться – сменить ваши сапоги на простые сандалии.
Я выполнил все эти указания, хотя без оружия чувствовал себя еще более нагим, чем без одежды. Я не расставался со своим мечом с тех пор, как вошел в соответствующий возраст, когда мне было позволено бродить по улицам вместе с кузенами. А в этот вечер я был беззащитен.
«Я всего лишь смиренный, ничтожный монах, – напомнил я себе. – Меня защищает Господь».
Господь и эта вонючая сутана – вот моя маскировка.
Брат Лоренцо окинул взглядом дело рук своих, удовлетворенно кивнул и напомнил мне, чтобы я не забывал держать голову опущенной долу.
– И никогда, никогда  не поднимайте взгляда, – поучал он меня со всей серьезностью, возможной для монаха, которого мотало из стороны в сторону от выпитого вина. – Вам просто нужно выглядеть там смиренным и набожным. А любое проявление гордости и высокомерия – и мне несдобровать, ну а для вас последствия будут куда более губительными.
Я опустил подбородок, путаясь в широких рукавах, и постарался отринуть все то, чему меня годами учили с рождения, – повадки богатого господина из хорошей семьи. И неожиданно нашел, что это удивительным образом успокаивало и расслабляло.
Наша ночная прогулка по пустынным улицам была удивительно безмятежной: один карманник выполз было из тени, но при виде нас на лице у него появилось разочарование. Брат Лоренцо размашисто перекрестил его с широкой улыбкой, и мы продолжили свой путь, не боясь, что на нас кто-либо нападет. Сутана, казалось, закрывала меня словно броня, хотя я сильно сомневался, что этой защиты окажется достаточно, чтобы противостоять мечу Капулетти. Я думал: а все-таки не слишком ли я рискую? Но шанс стукнуть Тибальта по носу я упустить не мог… и кроме того – мне нужно было убедиться собственными глазами, что Розалина не слишком пострадала по моей вине.
Хотя я не признался бы в этом ни за что ни ей, ни – Боже упаси! – кому-нибудь еще. Я мог только надеяться, что брат Лоренцо будет хранить молчание: учитывая, что его земная семья должна была моей семье значительную сумму, это казалось очень вероятным. Никто не станет рисковать и вызывать на себя гнев Монтекки, особенно Железной Синьоры. Одна мысль о моей бабушке, которая угрожающе вырастает над своим креслом, настолько страшит, что у любого дар речи пропадет… даже у такого сплетника и любящего совать нос не в свои дела монаха, каким был брат Лоренцо.
Я очень на это надеялся – от этого зависела моя жизнь. В противном случае, боюсь, бабушка, выразительно шипя, напомнила бы мне, что даже очень верующий человек вполне может в пьяном виде упасть с лестницы и сломать себе шею, если этого потребует безопасность семьи. Я не был готов к таким радикальным решениям. Но я хорошо знал, что такое случается.
Мы шли молча и торопливо – по крайней мере, я чувствовал, какие усилия прикладывает к этому Лоренцо. И все равно мне казалось, что мы двигаемся слишком медленно, хотя мы почти бежали, и к тому времени, как монах дернул за шнурок звонка, я был уверен, что мы опоздали, безнадежно опоздали и что уже ничем нельзя никому помочь.
Брат Лоренцо, полный собственного достоинства, обрушил свой дар убеждения и праведный гнев на стражу – и этого оказалось достаточно для того, чтобы нас пропустили во внутренний дворик, где важный слуга встретил нас с той долей презрения и высокомерия, которая свойственна этому сословию. Он мало отличался от десяти себе подобных, что обитали в залах дворца Монтекки, пользуясь любой возможностью, чтобы прогнуться под более знатных и прогнуть тех, кто ниже рангом. Я никогда раньше не сталкивался с таким отношением к своей персоне, разумеется, и сейчас во мне закипало бешенство, но, в отличие от своих кузенов (в особенности Ромео), я умел управлять собой: я всегда был миротворцем, образцом здравого смысла, когда вокруг бушует ураган страстей.
Я уверял себя, что смогу отомстить потом, позже, спокойно и анонимно, если сочту нужным, но сейчас мой гнев усиливался от сознания, что этот человек попусту тратит наше время – очень дорогое время! И я начинал понимать Ромео, который предпочитал решать такого рода вопросы при помощи стального клинка.
Брат Лоренцо бросил на меня встревоженный взгляд, и я тут же опустил глаза, спрятав лицо в тени капюшона. Плечи у меня были гордо расправлены – и я старательно их ссутулил, сложил молитвенно руки и сунул их в бесконечные рукава своего одеяния.
Святой Боже, в этой рясе было почти так же жарко и душно, как в дьявольском логовище бабушки.
Мне казалось, что монах будет вечно убеждать впустить нас, призывая на помощь молитвы и рассказы о видениях и пророчествах, но наконец нас провели в темную большую залу, где нас ожидала еще более важная служанка в накрахмаленном платье. Она выглядела так, словно родилась прямо в этом негнущемся одеянии и умрет в нем, но только после того, как уничтожит последнего врага своей злобой.
Короче говоря, она была несколько уменьшенной и чуть более молодой копией моей бабушки, и, бросив на нее быстрый, осторожный взгляд, я счел за благо опустить глаза и уже не отрывать их от ковра под ногами.
– Что такое?! – вопросила она гневно. – По какой такой причине вы врываетесь во дворец к молодой девушке в столь неподобающий, нехристианский час, падре? И избавьте меня от бессмыслицы по поводу видений и святых мотивов – я слишком хорошо знаю потаенные мысли мужчин, и не важно, какие одежды они носят!
– Какая злоба поселилась в вашем сердце, достопочтенная синьора! Я буду поминать вас в своих молитвах как можно чаще, чтобы на вас снизошла благодать и избавила вас от этой ненависти к миру. Что вы, я же Божий человек! И я пришел со святым откровением к синьорине Розалине, которая скоро станет моей сестрой во Христе и потому так же дорога мне, как если бы она была мне сестрой по крови. Неужели вы встанете на пути у ангелов!
Она весьма неприлично фыркнула:
– Скорее уж – у падших ангелов.
Он перекрестился. Дважды.
– Вы пугаете меня, синьора. Ведь я стою перед вами, полный смирения мученика, умоляя о том, чтобы вы соблаговолили…
Пламенная речь монаха была прервана самым бесцеремонным образом – раздался властный знакомый голос:
– Убирайтесь! Вы здесь не нужны!
Я рискнул бросить быстрый взгляд в сторону лестницы, где возвышался Тибальт, глядя на нас сверху вниз. Его лицо было мертвенно-бледным, а глаза метали яростные молнии.
– Вон, я сказал! Если нам понадобится наставление от Церкви – мы отправимся в кафедральный собор, а не будем обращаться к какому-то оборванцу! У нас уже сегодня побывали воры, и не только они. И последнее, что нам сейчас нужно, – это вы !
Брат Лоренцо выпрямился, а я ссутулился еще сильнее, старательно исполняя свою роль под пристальным взглядом Тибальта.
– Вы сказали – воры? Так ведь это лучшее доказательство! Мне было видение, в котором открылось, что синьорина Розалина нуждается в утешении, совете и руководстве именно в связи с этим происшествием, чтобы попрактиковаться в благословенном умении прощать. Видите ли, я почувствовал, что меня пробудили ото сна высшие силы, любезный синьор, а с высшими силами не спорят: я больше не смогу уснуть, пока не удостоверюсь, что с синьориной все хорошо и она оправилась после этого ужасного шока.
– Ей вполне достаточно заботы ее семьи, – отрезал Тибальт, и я почувствовал ледяную угрозу, идущую от этих слов. – Убирайтесь.
– Тибальт! – послышался резкий, отрывистый властный голос, и я краем глаза увидел, как он вздрогнул и повернулся к противоположной лестничной площадке. Поскольку его внимание отвлекли от нас, я позволил себе тоже взглянуть в ту сторону и обнаружил там синьору Капулетти собственной персоной, глядящую на всех нас с одинаковым отвращением и презрением. – Непозволительно вести себя так с представителями Церкви. Мои глубочайшие извинения, братья. Вы можете обращаться непосредственно ко мне, минуя моего племянника.
Брат Лоренцо тут же воспользовался предоставленным шансом.
– Я мчался сюда со всех ног, меня послали небеса, – сказал он. – Я должен обязательно видеть синьорину Розалину – по духовной надобности. Разумеется, вашему присутствию при этом я буду очень рад, синьора Капулетти.
Она так долго не отвечала, что я уж думал, что Тибальт одержал верх, но затем она коротко кивнула:
– Пойдемте со мной.
Тибальт, должно быть, хотел запротестовать, потому что я услышал, как она зашипела на него и произнесла:
– На сегодня довольно! Ваш дядюшка обязательно услышит о вашем недостойном поведении. Манеры у вас хуже, чем у конюха.
На самом деле ее вовсе не волновало спасение ее собственной – равно как и любой другой – души, гораздо больше ее интересовали дела мирские и, в частности, герцог, известный своей ярой приверженностью Церкви.
Тибальт вынужден был сделать несколько шагов назад, чтобы пропустить брата Лоренцо, и я прошел мимо него очень близко. Признаюсь, я испытывал удовлетворение, видя своего врага так близко, в дурацком положении и не способным ничего изменить. Вот бы еще стянуть пару безделушек – ведь момент был вполне подходящий. Но слишком велик был риск. Лучше уж тогда сделать это перед уходом.
Мы поспешили вслед за развевающимися юбками синьоры Капулетти, которую теперь сопровождала еще и та служанка, которая насмехалась над нами в приемном зале, вверх и по коридору туда, где, как я знал, находились покои Розалины. Синьора Капулетти не потрудилась даже постучать – один из слуг просто распахнул двери, и вся компания ввалилась внутрь без предупреждения.
Я увидел Розалину не сразу, сначала я услышал только, как охнул Лоренцо. Одна из служанок слабо вскрикнула – горестно, но едва ли удивленно.
Выражение лица синьоры Капулетти не изменилось: оно было неподвижно, словно высечено из камня.
Я подвинулся чуть правее и, стараясь, чтобы капюшон все же прикрывал мне лицо, поднял голову и осмотрел комнату.
Поначалу я не увидел ничего, кроме крови. Капли крови, лужицы крови на полу…
Розалина скорчилась в холодном углу, поджав колени к груди, ее ночная сорочка была вся в крови, которая капала из разбитых губ и из открытой раны на лбу. Обычно для образования синяков нужно время, но ее левый глаз уже сейчас заплыл, а челюсть справа стремительно опухала и раздувалась на глазах. Она осторожно поддерживала правую руку, и я увидел следы крови у нее под ногтями.
Да что она за женщина – она что, сопротивлялась Тибальту?! Она проиграла, это было очевидно, но все же при виде следов борьбы на этих нежных руках у меня перехватило дыхание.
А еще оттого, что она узнала меня.
Я видел, как она подняла голову, наши глаза встретились – по крайней мере, на мгновение, – и по тому, как она вздрогнула, я понял, что она меня узнала. В ее глазах было странное выражение, которое я затруднился бы определить одним словом: страх – разумеется… а кто бы не боялся в ее положении?
Но не только. Было что-то еще.
Мне показалось, что это была – хотя невозможно! – благодарность.
– Как удачно складывается, что она уже на полпути в Христовы невесты, – заметила ее тетушка. – Ведь Ему, его всеобъемлющей, совершенной любви нет дела до таких незначительных земных вещей, как красота. Видите ли, эта девушка временами бывает очень непокорной, святой отец.
– Но для чего такая жестокость? – спросил он, и я по голосу понял, что он едва сдерживается. – Ведь эта девица, помимо всего прочего, обещана Церкви.
– И наша святая обязанность следить, чтобы она не порочила имя Капулетти, – заявила ее тетка, гордо подняв голову. Ей не нравились подобные вопросы. – Святое Писание говорит, что непокорное дитя надо учить, не так ли, падре? И вообще… Я полагала, что вы явились, дабы заниматься ее духовным состоянием, а не физическим.
– Иногда одно тесно переплетается с другим, – негромко произнес брат Лоренцо и опустился на колени перед девушкой. Своим длинным и широким шерстяным рукавом он осторожно стал утирать кровь со лба Розалины. – Как вы, синьорина?
– Хорошо, – шепнула она и на миг прикрыла глаза. – Все хорошо, благодарю вас.
– Достаточно ли хорошо, чтобы осознать, что вас призвал к служению сам Господь наш Всемогущий?
– В такой час? – Голос синьоры Капулетти был холоден как лед. – Разумеется, нет. Ей нужна как минимум неделя, чтобы приготовиться к отъезду.
Брат Лоренцо поднялся, выпрямился во весь рост и всплеснул руками, взмахнув окровавленным рукавом:
– Неделя? Вы говорите – неделя? Чтобы исполнить волю Господа?!
– Господа или вашу?
Я рискнул мельком взглянуть в сторону синьоры Капулетти.
Бесцветные глаза ее метали молнии, губы превратились в тонкую ниточку. Она была подозрительной натурой, и этот странный, связанный с потусторонними силами визит будил в ней сомнения и подозрения. И вряд ли нам удалось их в ней потушить.
– Я пошлю письмо аббатисе, чтобы получить подтверждение… подтверждение, что это ваше откровение было действительно от Бога, а не из какого-то более низкого места. Если это окажется правдой – вам будет оказана честь сопроводить девицу в монастырь. Если же нет – можете быть уверены, что все будет доложено епископу и он сам разберется, что делать дальше.
Епископ, разумеется, был урожденный Капулетти.
Брат Лоренцо, таким образом, подвергался из-за меня смертельной опасности – но, глядя на Розалину, которая тоже пострадала из-за меня, я не видел другого выхода. Ее жизнь висела на волоске между настроением Тибальта и равнодушием его тетушки. Я не хотел оставлять ее здесь, подвергая еще большему риску, но вдруг я заметил, как она чуть шевельнула поврежденной рукой. Этот еле заметный жест означал, что мне лучше удалиться.
Поэтому я прикусил язык – в буквальном смысле этого слова, чувствуя железистый привкус крови во рту, склонил голову в поклоне и сложил руки в молитвенном приветствии, пока брат Лоренцо бормотал приличествующие моменту благодарности синьоре Капулетти, губы которой так и не разжимались, будто склеенные. Получив обещание, что раны Розалины будут обработаны должным образом, он потянул меня прочь – вниз по лестнице.
Тибальт все еще торчал там, подобравшись, как кот перед прыжком, и нам пришлось пройти мимо него. Я был так близко, что мог уловить идущий от него запах крови Розалины и тяжелый, резкий запах его пота.
Я почувствовал, как бешенство вскипает во мне обжигающей волной. Руки у меня невольно сжались в кулаки, я с трудом преодолел искушение выхватить кинжал, спрятанный в складках одежды, и вонзить его в горло этому мерзавцу, но та часть моего сознания, которая еще способна была думать, напомнила мне: Розалина Капулетти не член моей семьи.
Как она тогда сказала? «Мой род не благ для вас …»
Вместо привкуса крови во рту у меня появился привкус пепла, когда мы покинули дворец Капулетти и двери с грохотом захлопнулись у нас за спиной.
Я путался в полах мерзкой душной рясы и сделал было попытку немедленно избавиться от нее, но брат Лоренцо схватил меня за руку, когда я уже готов был развязать веревку, заменяющую мне пояс.
– Не здесь! – остановил меня он. – Вы были правы, ей действительно угрожала опасность, но с Божьей помощью сегодня вечером мы спасли ей жизнь. Ее тетушка, синьора Капулетти, теперь не допустит убийства Розалины: им, разумеется, всем глубоко наплевать на бедняжку и ее права, но у них кишка тонка отвечать потом на вопросы, которые им может задать Церковь. Так что теперь она в относительной безопасности. Но нашей первостепенной задачей становится перехватить то письмо, которое она напишет аббатисе.
– Об этом я позабочусь, – кивнул я. Это было как раз то, что я хорошо умел делать – и гораздо лучше, чем изображать молодого смиренного вида служителя Церкви. – Но какой ответ нам лучше отправить во дворец?
– Если вы не хотите, чтобы пострадала моя блестящая репутация как провидца и пророка, то, я думаю, в нем должно быть написано, что я избран в качестве сопровождающего для синьорины Розалины в ее путешествии навстречу Христу. Также следует упомянуть Святой Дух и видения, одно или два.
Я не хотел, чтобы Розалина отправлялась в монастырь, – ведь тогда я больше никогда не смогу видеть ее. Но, судя по всему, для нее это было наилучшим выходом: там, по крайней мере, она будет в безопасности. А здесь, в Вероне, она все время находится под угрозой: неизвестно, к чему в следующий раз может привести вспышка гнева ее брата – возможно, последствия будут еще ужаснее, чем сегодня.
О Боже, я желал ему смерти.
Но я только кивнул, сгибаясь под тяжестью своей сутаны, опустил плечи в смирении, которого совсем не чувствовал, и пошел вслед за отцом Лоренцо по молчаливому, опасному городу.

ПИСАНО РУКОЙ РОЗАЛИНЫ КАПУЛЕТТИ И СОЖЖЕНО В ТУ ЖЕ НОЧЬ  
Я лгала. И не единожды, а много раз. 
Наутро после первого визита странного и легендарного Принца Теней, когда он украл меч моего брата, меня, как и всех, кто живет под крышей дома Капулетти, интересовал вопрос: кто этот вор и знакомы ли мы с ним? 
Есть особый смысл в том, чтобы притворяться слабой и глупой, какими часто выглядят женщины: когда я лгала – я делала это настолько естественно, что никому не пришло в голову присмотреться повнимательнее – включая моего жалкого братца, который обнаружил следы под моим балконом и цветы, сломанные кем-то, кто выпрыгнул из моего окна. 
Тогда мне удалось убедить его в своей невиновности – или я только так думала, – и наказание было жестоким, но недолгим. 
Но сегодня все было иначе. Сегодня Принц Теней появился, молчаливый и тихий, как черный ангел, и потребовал вернуть стихи, которые я уже к тому времени давно сожгла, поскольку прекрасно представляла себе, что может случиться, если я этого не сделаю. Я уже почти вычислила его имя, но его лицо, эти горящие зеленые глаза… я заглянула в них из любопытства. Я всегда проявляю скептицизм и здравый смысл, когда моя кузина Джульетта начинает грезить о любви: но как же объяснить тогда ту внезапную дрожь, которая охватила меня, почему у меня так запылали щеки, почему страх сковал меня, когда я вдруг поняла, что ему грозит опасность? 
В том последнем взгляде, который бросил на меня Бенволио Монтекки, я прочла все, что он чувствовал: ужас, застывший в них, сказал мне, что он видел моего брата, Тибальта, приближающимся ко мне и что он знал, что будет дальше. 
Но он не знает одного: что подобное часто происходило в моей жизни и раньше. Мой брат, если использовать выражение нашей сладкоречивой тетушки, «очень уж горяч» и он часто отыгрывается на других – например, на мне. 
В последнее время я начала сопротивляться, хотя это и строжайше запрещено. Я царапала его ногтями несколько раз и даже била его в ответ – но, разумеется, я не могу причинить ему никакого особенного вреда. 
По выражению лица Бенволио я видела, что он готов рискнуть и броситься мне на помощь, и от этого меня охватил ужас вперемешку с глубочайшей тоской. Никто и никогда не беспокоился обо мне с тех пор, как умер мой отец. Матери я почти не знала. Нас с Тибальтом забрали из дома отца, перебрасывали из одного места в другое, пока наконец мы не оказались в Вероне, в этом дворце, построенном на костях и постыдных секретах. 
Я бы очень хотела, чтобы мы никогда сюда не приезжали, и все же я радуюсь тому, что я здесь, – потому что  он вернулся. Бенволио Монтекки, одетый на этот раз не как Принц Теней, без маски – в сутане монаха, съежившийся, как нашкодивший щенок, за потной спиной отца Лоренцо (который на самом деле очень добрый человек, несмотря на все свои недостатки). Я не знаю, что сподвигло милого монаха прийти сегодня сюда и узреть мой позор, и у меня нет другого объяснения, кроме того, что это было сделано по настоянию Бенволио. 
Я узнала его даже раньше, чем заметила блеск этих прозрачных зеленых глаз под капюшоном. Я думаю, что смогу узнать его в любом обличье и наряде. И снова я почувствовала, что он полон темного, опасного желания – спасти меня. Это желание здесь, в окружении моей жестокой и кровожадной семьи, могло привести его только к одному – к мучительной смерти. И я благодарю Господа и Пресвятую Деву, что он все-таки ушел, притворяясь смиренным кающимся монашком, и это ему даже в общем-то удалось, хотя в том, что произошло между ним и Тибальтом, он вряд ли раскаялся. 
Я пишу это при неверном свете одинокой свечи, одна, и на бумаге расплываются капли моей крови, капающей со лба, – кровь просачивается сквозь повязку, которую наложила мне добрая старая кормилица Джульетты. Слава небесам, Джульетта спала и не видела всего этого кошмара. 
Я пишу эти строки, потому что знаю: я никогда не смогу сказать их вслух – ради моего же блага и ради блага Принца Теней. 
Но я предчувствую, что все это может закончиться очень плохо – как бы упоительна ни была моя тайна, ее надо во что бы то ни стало сохранить. 
Поэтому я сожгу этот листок. И буду надеяться – вопреки здравому смыслу, разумеется, и подобно язычнице, – что он каким-нибудь чудесным образом узнает об этих моих словах… 

Глава 2

Когда я наконец без приключений вернулся во дворец Монтекки, Ромео и Меркуцио ожидали меня в моей комнате. Как и Меркуцио, я забрался по стене, только для меня это было значительно легче, потому что я больше тренировался, а еще потому, что в моем желудке плескалось куда меньше вина. И все же вечер был длинным и весьма утомительным, и, перевалившись через подоконник, я почувствовал, что совершенно вымотан. Я приземлился на ковер неподалеку от кресла, в котором растянулся Меркуцио, вцепившись в кубок, который, как я подозревал, был не единожды заново наполнен и вновь опустошен.
Ему понадобилось какое-то время, чтобы сообразить, что я стою рядом с ним. Как только до него дошло это, он вскочил на ноги, уронив кубок, и заключил меня в объятия.
– Дурак! – закричал он и развернул меня, чтобы заглянуть мне в лицо. – Тибальт все-таки не сумел выпустить тебе кишки, а вот я смогу! Какого черта творится у тебя в голове?! Какого черта ты творишь ради женщины – хуже того, ради Капулетти ?!
Я посмотрел мимо него на Ромео, который тоже вскочил на ноги, но выглядел слегка смущенным. На лице его мешались восторг и облегчение, чувство вины и возбуждение.
– У тебя получилось, – произнес он. – Ты дважды побывал в этом дьявольском доме – и выбрался. Ты и правда благословен.
– Удачливость вовсе не равна благословению, – возразил я и оттолкнул Меркуцио, прежде чем тот успел открыть рот и произнести что-нибудь более толковое. – И сейчас я не настроен для развлечений.
Сев в кресло, в котором он только что сидел, я поднял кубок. Мой слуга, как всегда расторопный и сообразительный, тут же его наполнил – но только до половины. Я сердито взглянул на него – и он плеснул еще немного вина.
– Она жива? – взволнованно спросил Ромео.
Мой кузен опустился на стул рядом со мной, он был очень серьезен – совсем как сова, только вид у него был гораздо глупее.
– Розалина… она?…
– Она жива, – коротко бросил я и выпил вино одним большим глотком. – От твоих стихов остался только пепел и дурные воспоминания. Будем считать этот вопрос улаженным. Но клянусь, если впредь я поймаю тебя на том, что ты топчешь цветы под балконом какой-нибудь девушки, которую не выбрала тебе твоя матушка…
– Но ты должен признать, дружище, что она самая чудесная девушка в Вероне, она – солнце среди бледных лун…
Я ударил его.
Это произошло внезапно – меня просто выбросило из кресла горячей волной бешенства. Я и сам-то не понял толком, что собираюсь сделать, – мои кулаки сжались сами собой и двигались тоже самостоятельно. Я ударил бы его и еще раз, но Меркуцио навалился на меня, отпихнул в сторону и силой усадил обратно в кресло. Мой дорогой кузен валялся на полу, кровь тоненькой красной струйкой стекала из уголка его губ, а в темных глазах плескалась ярость.
– Это ты во всем виноват! – заорал я. – Неужели ты настолько глуп, Ромео?! Как можно быть таким дураком? Мне бы стоило…
– Избить меня до полусмерти? – предложил он и встал, вытирая кровь с лица.
От этого зрелища меня бросило в дрожь: я вспомнил разбитые губы Розалины, ее окровавленное лицо, ее взгляд, полный отчаянного страха – страха не за себя, а за меня.
– Любовь может вынести все, дружище. Даже удары самодовольных и уверенных в своей правоте родственников.
– Да она не любит тебя! – взревел я и высвободился из слишком крепких объятий своего друга. – Запомни же, Ромео: если ты еще раз подставишься – я за себя не ручаюсь.
– Спокойнее, мой горячий друг, спокойнее, – произнес Меркуцио и похлопал меня по спине. – Он, конечно, дурак, но зато честный и искренний. Ромео, скажи своему братцу, что ты забудешь об этой девушке, и давайте-ка на этом поставим точку. Моя собственная любовь ждет меня с нетерпением…
Он подмигнул мне лукаво, напомнив чем-то мою сестру Веронику, и я невольно улыбнулся. Дурачась, Меркуцио послал мне воздушный поцелуй, а я как следует пихнул его в ответ.
– Ну что же, – заявил он, – я оставляю вас пылать в огне родственной любви.
Мы пожали друг другу руки, потом он протянул руку Ромео и обнял его.
– Дома безопасно, дружище, – заметил Ромео.
– Безопасно, – ответил он и, одним прыжком метнувшись к подоконнику, склонился в театральном поклоне. – Но я-то уж точно иду не домой.
Он слегка поскользнулся, когда начал свой путь по стене вниз, чем немножко смазал впечатление. Я смотрел, как он спускается, – не так мастерски, как я, но все же весьма неплохо, а потом он исчез, тень среди теней. Наш безумный друг отправился в очередное опасное приключение.
– Его ведь поймают в один прекрасный день. И ты это знаешь, – произнес Ромео, стоявший у меня за спиной.
Ромео имел в виду вовсе не лазанье по стенам. Мы оба знали, что выходки Меркуцио и его нрав были хорошо известны в Вероне. Никто не придавал им особого значения. Ромео говорил о другом: о тех опасных свиданиях, на одно из которых отправился сейчас наш друг.
Мы росли вместе и всегда знали, что Меркуцио – воплощенный огонь и изящество, но, когда из подростков мы стали превращаться в мужчин, в надежду и гордость своих семей, мы с Ромео постепенно начали понимать, что наш друг отличается от нас. Я обнаружил это случайно, застав Меркуцио в обществе приятного молодого человека чуть старше нас. Я уже слышал о таких вещах, конечно, но никогда не видел, и эта картина смутила меня так сильно, что я находился в сильном замешательстве почти неделю, пока Меркуцио сам не пришел ко мне и, держась с большим достоинством и самообладанием, не осведомился, что я собираюсь делать. «Наши жизни в твоих руках, – сказал он мне тогда. – Ты знаешь, что нас ожидает. Я хочу лишь, чтобы ты помнил: что бы ты ни думал обо мне, как бы греховен я ни был – я навсегда останусь твоим другом».
И тогда вдруг все стало на свои места и ответ на мучивший меня вопрос нашелся сам собой. Меркуцио – это Меркуцио, независимо от того, кого он любит и чем занимается. Конечно, это считалось ужасным извращением и смертным грехом, но я к тому времени уже понимал, что многие в этом городе тайно творят вещи и похуже – и при этом без всякой любви в сердце. А Меркуцио… хотя мы с ним не состояли в кровном родстве – он всегда был мне братом по духу.
Я понятия не имею, каким образом обо всем догадался Ромео, но вскоре мы заметили, что каждый из нас постоянно лжет и покрывает Меркуцио, давая тому возможность встречаться с его другом. Я никогда не спрашивал о деталях и видел его только один раз и мельком, а вот Ромео знал больше.
Это меня сильно беспокоило. Семья Меркуцио уже обручила его с достойной девушкой, свадьба должна была состояться в течение года, и я не мог не думать о том, что будет с ним и с его любовью дальше. И девушку мне тоже было очень жаль: она была ни в чем не виновата, но и ее ждали страдания.
– Он умен, – сказал я, закрывая ставни. – Меркуцио никогда не попадется. Он боится только предательства.
– Но точно не с нашей стороны, – ответил Ромео. Он бросил на меня быстрый взгляд и слизнул струйку крови в уголке своей разбитой губы. – Прости меня, дружище. Но Розалина и вправду прекрасна, разве нет?
– Да, – произнес я. – Она прекрасна.
И я снова поднял свой кубок и потребовал еще вина, чтобы избавиться от мучающих меня образов и мыслей.
Я пробудился с гудящей головой и ощущением, будто во рту у меня нагадила стая кошек. Мой слуга каким-то образом умудрился переодеть меня в ночную рубашку и уложить спать. Пение птиц за окном и крики уличных торговцев свидетельствовали о том, что я спал слишком долго, а в следующее мгновенье я сообразил, что грохот, который меня разбудил, был не в моей голове: кто-то колотил в дверь моей спальни.
Пока я пытался пошевелиться и стонал, стараясь сесть в постели, зевающий Бальтазар вскочил со своей низкой, жесткой лежанки и подбежал к двери. Я понял, что у меня неприятности, как только он распахнул дверь и склонился в самом глубоком поклоне перед вошедшей.
Моя мать, Элиза Монтекки, вошла, окутанная облаком розовой воды и сверкающая, словно ее осыпали золотой пудрой. Она остановилась в ногах моей постели, Бальтазар кинулся к ставням и одним движением распахнул их, чтобы впустить свет. Я зажмурился от яркого солнца и от блеска золотого ожерелья на шее моей матери и драгоценных серег, покачивающихся в ее ушах. Ее волосы цвета зрелой пшеницы, густые и тоже очень блестящие, как всегда были безупречно уложены в гладкую прическу, которая делала ее все еще прекрасное лицо совершенным. Я унаследовал от нее свои нездешние зеленые глаза, вот только волосы и кожа у меня были по-итальянски темными, а она, даже после стольких лет, проведенных в Вероне, выглядела бледной и светлокожей. И очень изящной в своем темном, элегантном наряде.
Она окинула меня бесстрастным, оценивающим взглядом.
– Хорошего дня, матушка, – сказал я и сел. – Я пропустил мессу?
– Да, – ответила она. – И твое отсутствие было замечено. Что с тобой?
– У меня… болит живот.
– Так, – она кивнула и щелкнула пальцами, не глядя на Бальтазара, а тот бросился подставлять ей кресло, в которое она и опустилась, по-прежнему не глядя на слугу, – фокус, который, как мне кажется, могут себе позволить только по-настоящему богатые и уверенные в себе люди, которые не боятся оказаться в глупом положении. – Слишком много выпил. Это все объясняет. Бенволио…
– Матушка, если вы оставите меня, я смогу привести себя в подобающий вид и навестить вас в ваших покоях, – перебил я. – Я уже не ребенок.
– Нет, ты не ребенок. Ты взрослый человек – и вести себя должен соответственно, – сказала она. – Твой отец был ненамного старше тебя, когда мы поженились.
Я знал это. Ему было всего девятнадцать, а ей семнадцать, когда он умер, пронзенный мечом Капулетти. Она была беременна – но не мной: я тогда уже был здоровеньким двухлетним мальчишкой и поэтому сохранил пусть и очень расплывчатые, но все же хоть какие-то воспоминания об отце, а вот моя сестра Вероника, в тот момент пребывавшая в утробе матери, была лишена даже этого.
Я застонал и потер лоб:
– Если вы хотите усугубить мое состояние беседой о женитьбе…
Мать повернула голову и одарила бедного Бальтазара равнодушным взглядом.
– Принесите ему что-нибудь поесть, – велела она. – В таком состоянии он абсолютно ни на что не годен.
Она выпроводила его из комнаты холодным кивком, и слуга со всех ног бросился выполнять ее приказ.
Мои покои, я думаю, это одно из немногих мест в Вероне, где моя мать могла повелевать, и ей будут подчиняться без всяких вопросов: в других местах, даже в залах дворца Монтекки, она была всего лишь вдова, чужеземный цветок, волею случая пересаженный в ядовитую землю одной из самых богатых и влиятельных семей города. Моя бабушка ее никогда не любила и не одобряла – хотя кто знает, что лучше и безопаснее: одобрение или неодобрение нашей бабушки.
Мы с Бальтазаром всегда подчинялись матери, и я позволял ей разыгрывать роль иностранной аристократки сколько ее душе угодно было.
– Мне нужно принять ванну, матушка, – сказал я.
– Я велю ее приготовить, – ответила она с ледяным спокойствием. – Но сначала ты поговоришь со мной, сын мой. Нам столько надо обсудить.
Такое начало не предполагало ничего хорошего.
Я сел, запахивая рубашку на груди и изо всех сил стараясь не походить на капризного ребенка, каким, вероятно, навсегда останусь в ее глазах.
– Я в вашем распоряжении, как всегда.
Тень улыбки тронула уголки ее губ, но в то же мгновение исчезла.
– Ты подумал о той девице? Она безупречного происхождения, ее семья обладает огромным состоянием, и родственники хотят обеспечить ей хорошую партию, пока она не вышла из возраста.
– Ей пятнадцать, – ответил я. – И она скучная.
– Она очень воспитанная, смиренная и красивая.
– А как же девушка из семьи Торетти?
Мать послала мне один из таких взглядов.
– Она больше не является подходящей партией.
– О, вот теперь я чувствую к ней интерес!
– Бенволио, не будь таким легкомысленным. Она… она скомпрометировала себя. Ее репутация под вопросом.
– У интересных всегда репутация под вопросом.
– Именно поэтому, сын мой, я и предлагаю тебе скучных. Поверь мне, в конце концов ты поймешь, что это для твоей же пользы, а «интересные», как ты изволишь про них выражаться, повисли бы у тебя на шее камнем. Ты никогда не смог бы избавиться от сплетен и слухов.
– Уличные сплетни и слухи… для меня они значат меньше, чем гусиный гогот, – заявил я. – Меня они вообще не заботят.
– Думаю, что ты бы озаботился, если бы они исходили из уст Тибальта Капулетти, – сказала она с уверенностью. – Я стараюсь защитить тебя, сын мой. Если не девица из дома Скала, тогда кто же? Ты уже отверг лучших кандидаток, который я предлагала тебе. Может быть, тебе милее церковная стезя?
Учитывая, что одним из краеугольных камней нашей веры является заповедь «Не укради!» – скорее всего, нет.
– Я не так давно примерил монашескую рясу – и мне это не понравилось, – ответил я. – А может быть, лучше поискать подходящую партию в других городах? Или даже на вашей родине, матушка?
– Меньше всего на свете я желала бы тебе жену, настолько чуждую тебе и твоей семье, – сказала она. – Ты и так носишь на себе клеймо, которое так хорошо знакомо мне. И я совсем не хочу лишать юную девушку родного дома и семьи без особых на то причин.
– А разве я – не особая причина? – поинтересовался я, и, видимо, мне удалось сделать это с долей обаяния Меркуцио, ибо матушка впервые за утро по-настоящему улыбнулась. На сердце у меня потеплело: она редко улыбалась. Англичане вообще серьезные и очень спокойные люди, а она всегда была особенно сдержанной, даже со мной. И я прекрасно понимал почему: в Вероне «любовь» и «война» – это синонимы.
– Я высоко ценю вашу опытность, матушка, но, может быть, девушка из Флоренции или Милана могла бы?..
– Может быть, – прервала она меня. – Но твоя бабушка очень четко дала понять, что ты должен жениться до конца этого года. Твой друг Меркуцио уже обручен. Она сейчас как раз занимается поисками невесты для Ромео. Она хочет знать, что молодое поколение Монтекки пристроено и надежно блюдет свое место под солнцем, – до того, как она сама оставит земную юдоль и уйдет в мир иной.
– Да она никогда не оставит этот мир, – возразил я. – Разве может ходячий мертвец, питающийся жгучей ненавистью, умереть? Судя по жаре в ее покоях – она уже давно горит в аду.
Мать напряглась, а глаза ее вспыхнули тревогой:
– Бенволио!
– Здесь нет ее шпионов. Я могу говорить, что думаю. Бог свидетель, больше я нигде не могу себе такого позволить.
Я вдруг разозлился и почувствовал странную опустошенность, поэтому обрадовался при виде Бальтазара, протискивающегося в дверь с подносом в руках – на подносе были хлеб, сыр, вода, фрукты и сок. Он поставил поднос на постель и поскорее отошел на подобающее расстояние, заняв позицию у двери.
– Вы завтракали, матушка?
– Да. Несколько часов назад, – резко ответила мать. – Перед мессой, которую ты пропустил и на которую тебе следовало бы явиться. Я очень надеюсь, что ты примерно накажешь своего слугу за то, что он дал тебе проспать.
– Я буду сечь его без жалости, пока он не устанет кричать, – солгал я и впился зубами в сочный персик.
Ленивая оса зажужжала на окне, привлеченная сладким запахом персикового сока, и Бальтазар тут же кинулся ее выгонять. Битва между слабыми крылышками и мощными неуклюжими ручищами была по меньшей мере забавной.
– А что нового в церкви?
– Ничего интересного, – ответила матушка. – Ходят слухи о каких-то неприятностях во дворце Капулетти с одной из девиц: они обе сегодня сказались больными, хотя синьора Капулетти и ее свита на мессу пришли.
– А Тибальт?
– Он присутствовал. Хотя скорее отсутствовал – если ты понимаешь, о чем я. Он выглядел так же плохо, как и ты. Руки у него разбиты. Ты ведь не дрался с ним, правда? Ты ведь знаешь, что герцог высказался резко против общественных беспорядков. И, разумеется, твоя бабушка вправе ожидать гораздо более серьезных последствий для Тибальта, если ты все-таки дрался с ним.
– Я не дрался ни с кем, – заявил я, но она бросила недоверчивый взгляд на костяшки моих пальцев. Я тоже взглянул на них – и с удивлением заметил, что они разбиты и даже есть небольшая рана.
– Ну… то есть, возможно, я дрался. Я помню из прошлой ночи только… вино.
Впрочем, кое-что я помнил.
Я же ударил Ромео за его непростительную безрассудность в отношении Розалины Капулетти.
Сейчас, в ярком утреннем свете и под пристальным взглядом своей матушки, я счел свой поступок направленным на защиту семейной чести.
– Это не был Капулетти.
Ее взгляд был слишком острым, чтобы я мог чувствовать себя спокойно.
– Девицы Капулетти сегодня отсутствовали на мессе. Имеет ли это к ним какое-то отношение?
– Нет.
– И ты не нанес им никакого оскорбления?
– Разве я когда-нибудь совершал подобное? – Я поднял брови и снова откусил кусок персика, с возмущением глядя на мать.
– Ты их видел?
– Даже если я когда-либо видел их – я не помню. Я слышал, что одна из них – старшая – слишком ученая, а вторая – младшая – слишком уж сладкая, и даже вы, матушка, не представили мне их в качестве потенциальных невест. – Я прикончил персик и положил косточку на поднос, а затем зевнул: – Мы закончили с обвинениями на сегодня? Если да – позвольте предложить вам соку: Бальтазар принес слишком много.
Я не думал, что она станет пить: моя мать редко теряла бдительность, даже со мной, – но, поколебавшись, она все же протянула руку и взяла с подноса один из бокалов. Она слегка расслабила спину, совсем слегка, и теперь, когда она чуть приоткрыла свою броню, я вдруг заметил морщинки вокруг ее глаз и тревожные тени, залегшие вокруг рта. Для моей матери жизнь в этом доме была постоянным испытанием: она всегда должна была быть начеку. Ромео рассказывал мне со слов своей кормилицы, что мать была в отчаянии, когда умер отец, но к тому времени, как я подрос и мог уже заметить это, она уже не проливала слез, заменив их на покорную, холодную молчаливость. Я, будучи ребенком, воспринимал ее как прекрасную и недоступную мраморную статую Мадонны: она была символом любви – но не любовью.
Некоторое время она молча пила сок, а потом заговорила:
– Твоя сестра предложила для тебя подходящую невесту.
По ней нельзя было определить, одобряет ли она сама эту идею или нет, но упоминание о Веронике заставило меня встревожиться.
– Это вторая из девиц Скала. У тебя есть какое-нибудь мнение по этому поводу?
Я задумался, потому что – что удивительно! – у меня не было никакого мнения. Мне было решительно нечего сказать об этой девушке, кроме того, что ее звали Джулиана и она вроде была очень тихой. Я даже не мог вспомнить, была ли она красива: я просто не замечал ее никогда, хотя несколько раз оказывался рядом с ней. Но если это предложение дражайшей Вероники – значит, где-то прячется подвох. Значит, в этом тихом, неприметном омуте точно водятся черти.
– Я бы хотел взглянуть на нее, – ответил я.
– Мы как-нибудь это устроим. И я надеюсь, ты отнесешься к этому с должным вниманием, Бенволио. – Мама поставила пустой бокал на поднос, кивнула Бальтазару, и он поспешно убрал его. – Настали очень опасные времена. Очень опасные.
– Для Монтекки? Так они всегда опасные.
– Нет. – Ее зеленые глаза смотрели прямо в мои, точно такие же. – Для нас , сын мой. Для тебя и для меня. Меня едва терпят в этой семье, а ты пока что нужен бабушке – но важнее всего для нее твой кузен. Я знаю, что она дала тебе поручение.
– Я должен оберегать Ромео от неприятностей, – кивнул я и выдавил из себя улыбку. – Хотя, конечно, это не труднее, чем заставить ветер не дуть. Где Ромео, там жди неприятностей.
– В том-то и дело, – мягко сказала она. – Она дала тебе поручение, которое невозможно исполнить, а ты ведь знаешь, что она не прощает неудачников.
Я пожал плечами.
– На самом деле не так уж много у нее возможностей причинить мне вред, – сказал я. – Я же урод в семье Монтекки, и знаю об этом. Так что меня в будущем не ожидает никакого разочарования – я пойду своим собственным путем.
– Она не станет наказывать тебя, – произнесла мать. – А вот меня – твою мать – уничтожат, выбросят, забудут. И твоя сестра тоже подвергается риску, хотя и в меньшей степени, потому что нашла себе хорошую партию. И все же, если твоя бабушка разгневается на нас, она уничтожит и меня, и будущее Вероники.
– Но как? Как она вас уничтожит?!
Я мгновенно забыл о своих собственных неприятностях и даже о скромности: вскочив с постели, я стоял перед ней в одной ночной рубашке, хорошо что Бальтазар – молодчина! – тут же набросил на меня халат и принес стул, на который я опустился напротив матери.
– Матушка…
– Существует тысяча способов уничтожить женщину, – продолжала мать со слабой тенью улыбки на лице. – Здесь – пустить намек, там – сплетню… и все. Я очень боюсь, что мы с твоей сестрой находимся в серьезной опасности – даже если тебе лично ничего не угрожает. Поэтому прошу тебя, сын мой, отнесись к этому серьезно. На самом деле тебе поручено не только следить за поведением твоего кузена и вовремя останавливать его от глупостей: на самом деле тебе поручено защищать нас.
– От нас самих же, – закончил я за нее. – От нашей же собственной крови.
– Кровь… со времен Каина и Авеля брат шел на брата, – ответила она. – Без сомнения, даже Монтекки и Капулетти когда-нибудь породнятся, хотя это не остановит войны и не уменьшит ненависти между кланами. Только в сказках бывает счастливый конец.
– Иногда и в жизни заключают мир. – Я взял ее за руку. Ее кожа была прохладной и очень светлой в сравнении с моей – и даже на ощупь она напоминала мрамор, только мягкий и податливый. – Матушка, я клянусь, что сделаю все, чтобы защитить вас.
– Сделаешь?
Мне было больно, что она спросила об этом, но я кивнул и увидел, как в глазах ее промелькнула тень облегчения.
– Тогда мне гораздо спокойнее, Бенволио. – Она высвободила свою руку из моей и встала, расправляя юбки. – Благодарю тебя за это обещание. Я разузнаю все про девицу Скала: несколько осторожных вопросов правильным людям – и я смогу убедиться в ее порядочности, прежде чем ты встретишься с ней еще раз. Но ты должен обещать мне, что отнесешься к ней со всей серьезностью. Я знаю, что ты склонен искать в девушках исключительно недостатки, но тебе все же придется кого-то выбрать, на счастье или на беду.
Она не ждала моего ответа – а мне нечего было сказать в ответ. Я не знал, что именно ищу в девушках, с которыми меня знакомили, не знал, чего именно хотел… я хотел большего. Ума, например. Какой-то искры разума или души – того, что согревало бы меня по ночам и освещало бы мою душу, когда свет гаснет. Миловидная девушка – вот все, что требовалось, чтобы удовлетворить общественное мнение и соблюсти приличия: жена должна была быть богатой и красивой, хотя еще не возбранялась некоторая склонность к интригам и политический ум. И все.
А я никак не мог избавиться от образа Розалины Капулетти, у меня перед глазами стояло ее лицо в золотом пламени свечи, когда она читала стихи, сидя за столом в своей спальне. Даже если отбросить ее родословную – такая женщина, в конце концов, не слишком подходила для семейной жизни.
«Стой, – сказал я самому себе. – Ты становишься так же смешон, как Ромео». Помимо всего прочего я не мог позволить себе, чтобы из-за женщины пострадала репутация Монтекки». Что бы я там ни чувствовал, я должен хранить это в тайне, должен надеть непроницаемую маску, спрятать свои чувства подальше и никогда никому не показывать. Говорят, страдания – это путь к Христу. Может быть, однажды я стану святым – покровителем дураков и влюбленных, если к тому моменту времена и нравы не изменятся.
Мать еще какое-то время поговорила о светских пустяках, прежде чем покинуть мою комнату. Ей предстоял тяжелый день, полный интриг и сложностей, и она воспользовалась передышкой, проведя время со своим старшим – и единственным – сыном.
– Вы будете бить меня за то, что я позволил вам проспать мессу? – спросил Бальтазар с услужливым и умильным выражением лица. – Принести ремень?
Я толкнул его в плечо.
– Мне не нужен ремень, чтобы побить тебя.
Сжав кулак, я вздрогнул: я и забыл о ссадинах на костяшках пальцев, а они чувствительно дали о себе знать. Бальтазар поднял тонкие брови, от чего стал похож на сову.
– Точно, синьор, – сказал он. – Вы сегодня будете павлином или вороном?
– Вороном, – ответил я. – Это больше соответствует моему настроению.
Слуга открывал ящики и шкафы и один за другим вытаскивал детали моего костюма, тщательно сложенные и пахнущие сандалом. Короткие панталоны и льняная рубашка, которая сразу же натерла мне шею воротником. Узкие штаны натянуть было не так-то просто, но я проявил терпение. Потом были камзол и плащ, и пока Бальтазар расправлял черные, словно ночь, рукава, я готов был уже признать, что мой выбор оказался неудачным: на улице было солнечно и жарко и, возможно, цветной наряд (то есть павлин) подходил для этой погоды больше: в нем было бы прохладнее, несмотря на то что ткань, из которой он был пошит, была столь же плотной и тяжелой.
Бальтазар взглянул на мое лицо и тяжело вздохнул. Он отвязал рукава и заменил их на другие – малиново-голубые, с разрезами в виде полумесяца. Камзол на мне остался черный, но на нем тоже был голубой цвет Монтекки, он был представлен искусной вышивкой, на которую у белошвейки ушло, наверно, не меньше месяца.
– Я полагаю, что для того настроения, в котором вы пребываете, черный цвет действительно подходит как нельзя более, – заметил он. – На нем не так заметна кровь.
– Сегодня не будет никакой крови.
– Звучит бодро, синьор, очень бодро. Горжусь вами.
Он поправил манжету, склонив голову набок, и удовлетворенно кивнул, а потом принес мои туфли и нагрудные украшения. Я никогда не отличался дурновкусием, как Тибальт Капулетти, но я не мог выйти из дома, не продемонстрировав богатства Монтекки хотя бы отчасти. Сегодня я надел на неповрежденную левую руку кольцо с изумрудом и золотую брошь в виде льва с глазами из бледно-голубого топаза. Я остановил Бальтазара, когда он хотел украсить меня еще, словно статую для карнавала, и согласился только на одну серьгу из еще более бледного топаза.
Для богатого молодого человека моего возраста и положения это был все равно что монашеский наряд.
Бальтазар принес мне самое необходимое: длинный, тонкий кинжал с гербом Монтекки на рукоятке и мой меч. Я прицепил его к поясу – и почувствовал себя наконец-то одетым. Все остальное, разумеется, тоже было необходимо – но без меча я чувствовал себя просто голым.
Бальтазар стряхнул пылинку с моего плеча.
– Мне пойти с вами, синьор?
– Я буду с Ромео, – ответил я. – И с Меркуцио, если он появится. Так что мне совсем не нужна нянька.
– Да, конечно. Я только возьму свою сумку.
Для меня было источником вечной горькой досады, что, будучи урожденным Монтекки, я, как и остальные члены семьи, не мог толком распоряжаться даже собственным слугой. Он был прав, конечно. Если он отпустит меня одного навстречу приключениям и со мной что-нибудь случится – ему не сносить головы. Так что лучше уж умереть вместе со мной от меча Капулетти, чем иметь дело с Железной Синьорой.
Мы покинули мои покои и почти сразу же увидели Ромео, который сидел на той же скамейке в открытом атриуме, где я имел удовольствие беседовать со своей сестрой Вероникой днем ранее. Он выглядел печальным, словно промокший котенок. Он тоже оделся в черное в этот день, и только небольшие цветные вкрапления разбавляли эту черноту. Любой, кто взглянул бы на него, сразу бы понял, что парень в трауре. На подбородке у него красовался свежий синяк, при виде которого я испытал легкий укол стыда, смешанного с удовлетворением. Как и подобает доброму кузену, я подошел к нему с улыбкой.
– Ты выглядишь подавленным, – сказал я. – Прошлая ночь была не самой удачной, братец.
– Не самой удачной?! Ты так это называешь? То есть услышать из самых прекрасных уст в городе, от самого прекрасного сердца, что все слова моей любви, которые я ей писал, сгорели в огне, – это не самая большая удача? Услышать, что я значил для нее не больше, чем куча мусора на улице, – это не самая большая удача? Возможно, в твоем понимании это удача, Бенволио, пусть и не самая большая. Но для меня вряд ли. – Ромео был действительно погружен в пучину печали и явно собирался погрузиться в нее еще глубже. – И все-таки лучше любить и…
– Заткнись, – приказал я вежливо, но раздраженно, и он бросил на меня быстрый взгляд.
– Ты ударил меня, – сказал кузен. – Я не забыл об этом.
– Очень хорошо, – ответил я. – Значит, ты будешь вспоминать настоящую, реальную боль – а вовсе не воображаемое удовольствие. В садах Вероны сотни прекрасных цветов, Ромео, и все они цветут для тебя. Оставь Капулетти в покое.
– Сотни, говоришь? А что же ты никак не выберешь из этой сотни цветочек для себя, а? Что тебя отпугивает, братец, – цвет лепестков или, может, запашок?
Я с трудом удержался от того, чтобы не врезать ему снова. Бальтазар, стоящий рядом, с тревогой указал глазами на его синяк, чтобы я утихомирил свою ярость.
– Думай, что говоришь, – отрезал я, стараясь сохранять невозмутимость.
Возможно, мое потемневшее лицо, а может быть, то, что моя левая рука легла на рукоятку моего меча, заставило Ромео сделать шаг назад и примирительно поднять руки.
Дуэли между кузенами были не редкостью, в том числе и под крышей дома Монтекки. Я почти никогда первым не вытаскивал меч из ножен, но если меня вынуждали, то, по утверждению Меркуцио, остановить меня было труднее, чем любого из нас троих, и я был самым опасным. Ромео неплохо владел клинком и был легким и вертким, но я владел оружием не хуже, а если кровь закипала у меня в жилах, то меч мой разил наповал, а удары становились меткими и тяжелыми – и Ромео знал это. Я всю жизнь учился сдерживать свою ярость и контролировать себя.
– Я ничего такого не имел в виду, братец. Ты же знаешь – я люблю тебя всем сердцем, – сказал он таким нежным тоном, какого я раньше от него не слышал. – Но ты ранил меня – и я ранил тебя в ответ. Ты считаешь мою любовь к Розалине несерьезной, а меня огорчает, что ты считаешь меня таким легкомысленным.
Я глубоко вздохнул и отпустил рукоятку меча, но внутри меня все еще кипела злоба.
– Думай что хочешь, – ответил я. – Мне все равно. Но если ты еще хоть раз бросишь взгляд на эту девку – клянусь, я не ограничусь тем, что разукрашу твою физиономию. И если ты думаешь, что Железная Синьора меня за это накажет, то подумай лучше. Она предпочтет мертвого наследника глупому наследнику.
Он выглядел озадаченным тем, что я высказался так прямолинейно, и явно испугался моих угроз, но я не стал продолжать разговор. Я зашагал вперед, плащ развевался у меня за спиной, а правая рука была сжата в кулак, хотя я и не держался за рукоятку меча.
– Синьор… может быть, вино вас немного успокоит? – предложил Бальтазар. – Вино, полумрак, приятная компания?..
– Закрой рот! – рявкнул я и отправился в поисках неприятностей.

К моему удивлению и досаде, неприятности, которых я так жаждал, почему-то не спешили появляться. Даже обычно самодовольные и бесцеремонные наемники Капулетти сворачивали в сторону при моем появлении – и я не смог приблизиться ни к кому из них на достаточное расстояние, чтобы нанести оскорбление.
Говоря откровенно, я не был уверен, что моя злость относится именно к Капулетти (исключая Тибальта, естественно). На самом деле я, конечно, злился на своего кузена – и уже сорвал на нем свою злость. Но гнев продолжал бурлить во мне в поисках выхода и стремясь вырваться наружу, круша и ломая все на своем пути. Бальтазар выглядел встревоженным. Что ж, его можно было понять: я был один, без надежной мужской компании, и даже присутствие слуги – пусть и безраздельно преданного слуги, готового без колебаний отдать свою жизнь за хозяина, – не меняло сути дела. Искреннее волнение на лице моего слуги заставило мою ярость улечься. Если я втравлю его в бессмысленные и фатальные неприятности – я буду таким же глупцом, как Ромео.
Мы прошли по узким улочкам около базилики де-Сан-Дзено и свернули к всегда полной народу, шумной Пьяцца-дель-Эрбе, где великое соединялось с низким, а богатые смешивались с бедняками. Я был любопытной помесью того и другого: громкое имя и знатный род – и пустой кошелек, по крайней мере так утверждали моя бабушка и мать, а они очень внимательно следили за нашими денежными делами. Мой настоящий доход я получал совсем из других, менее приличных и достойных источников… таких, о которых точно не стоило распространяться за пределами стен исповедальни. Да и в исповедальне не стоило.
Я подошел к небольшой часовне и, постояв немного перед дверью, вошел внутрь. Там была прекрасная фреска Мадонны с Младенцем и небольшие букетики цветов – одни из них были свежими и ароматными, другие – увядшими и пыльными. Я перекрестился и преклонил колени, Бальтазар тоже принял молитвенную позу у меня за спиной.
И вдруг я начал молиться Пречистой Деве: я просил ее о терпении, наставлении, снисхождении… а больше всего о том, чтобы мой кузен перестал любить Розалину Капулетти.
Потому что если он не перестанет ее любить – я сойду с ума.
Особая ирония заключается в том, что, когда ты ищешь неприятностей и проблем – они, как назло, прячутся от тебя, зато стоит тебе успокоиться и примириться с миром – мир снова испытывает твое терпение.
Я покинул часовню с умиротворением и благочестием в душе, готовый простить все оскорбления, которые мне были нанесены… и естественно, прямо за углом часовни я столкнулся с тремя головорезами в цветах Капулетти. Это были весьма неприятные господа: наши враги нанимали для своих целей грубых и опасных людей. Они были гладко выбриты, но было очевидно, что у них больше опыта в применения бритвы для перерезания глоток, чем для бритья щек. Одежда у них была бедная, но на ней, по крайней мере, не было пока свежих следов крови – значит, сегодня им пока еще не удалось сцепиться ни с кем из лагеря Монтекки.
При виде меня и Бальтазара, одних, без сопровождения наших крепких друзей, они, вероятно, решили, что им послан подарок с небес.
– Синьор… – начал Бальтазар, но тут же смолк, ибо все было понятно и без слов. Мы попали в ловушку, это было очевидно. И с тяжелым вздохом Бальтазар расправил плечи и начал разминать их перед неминуемой дракой. Мой слуга был вооружен дубинкой и ножом – очень хорошим ножом! – я имел уже возможность убедиться в этом, но против этих троих убийц мы вдвоем были практически безоружны.
Я сделал шаг вперед, когда они начали окружать нас смертельным треугольником.
– Мир вам и вашему дому, – сказал я. – Если вы позволите нам пройти.
Человек, к которому я обращался, – их главарь, как нетрудно было догадаться, – одарил меня злобной гримасой, которая мало напоминала улыбку. Это был крепкий, смуглый здоровяк, волосатый и потный, один глаз у него был белый и мертвый, а через все лицо тянулся здоровенный шрам, по которому было понятно, каким образом он потерял глаз. Он плюнул мне под ноги.
– Пес Монтекки, – сказал он. – Я позволю тебе пройти через врата ада, а могу волоком протащить тебя туда, если угодно. Мне это будет совсем не трудно, а по пути я поджарю тебя на пылающих углях.
– Он хочет сказать, – услужливо перевел один из его спутников, – что принесет тебя в жертву.
– Да, я понял, – произнес я с легким поклоном. – Очень любезно с его стороны.
Я снова обратился к главарю:
– Я только что помолился, и мне не хотелось бы сбиваться с чистого пути истины так быстро. Не могли бы мы просто разойтись с вами в разные стороны?
– Пес, – заявил он с большим удовольствием. – Обгадился со страху, сучонок? – он снова плюнул мне под ноги, на этот раз подойдя поближе.
Бальтазар издал возмущенный возглас, и рука его сама собой потянулась к рукоятке ножа – он был возмущен не столько грубостью этого свинообразного подонка, сколько неизобретательностью и примитивностью оскорблений.
– Если вы хотите произвести должное впечатление, вам нужно попробовать придумать нечто более изысканное и не столь прямолинейное, – заметил я, все еще преувеличенно вежливо. – Например, вы могли бы сказать, что от моего вонючего дыхания собор может развалиться. Или что кто-кто украл половину моего остроумия, а вторую половину украл еще кто-то – и значит, у меня не осталось ничего. Или…
– Ублюдок. Полукровка. Отродье английской шлюхи, – прервал он меня.
Улыбка все еще не сходила с моего лица, но теперь она стала больше походить на оскал.
– Лучше, – кивнул я, – но все равно не соответствует стандартам вашего хозяина. Тибальт, например, утверждает, что имел ее.
– Я заставил ее поорать, – прохрипел эта свинья Капулетти и оскалил зубы в мерзкой ухмылке. – И тебя я отымею так же, голубок.
Я услышал, как звякнула сталь у меня за спиной, но не повернулся – мне не нужно было поворачиваться: дубинка Бальтазара с глухим ударом обрушилась на одного из негодяев, и тот издал визгливый вопль, прежде чем дубинка еще раз опустилась на его голову и послышался отчетливый хруст ломаемых костей.
Теперь наши силы были равны. Двое на двое.
– Что ж, теперь вам придется сдержать слово и поиметь меня во что бы то ни стало, – сказал я, все еще улыбаясь.
Главарь лихорадочно дергал свой меч, пытаясь достать его, а я, не торопясь, извлек свой меч из ножен и, не прилагая практически никаких усилий, парировал его неуклюжий удар и сделал выпад вперед, сохраняя безупречное равновесие. Меня, как и любого мальчика из богатой семьи, очень хорошо учили – много лет, с того момента, как я смог удерживать меч в руках: для того чтобы выжить – нужно было уметь хорошо драться. Но я умел кое-что еще: благодаря Меркуцио я много тренировался с наемниками, дуэлистами, скандалистами – людьми, у которых жажда крови находится на уровне инстинктов. И окровавленный, избитый, униженный… я учился.
Я немного отступил назад, уходя в сторону, и одновременно с этим достал свой кинжал. И прежде чем мой противник успел что-либо сообразить, я ударил сверху мечом, а снизу – кинжалом. Меч легко вошел в его плоть в районе ключицы, а кинжал скользнул между ребрами. Кинжал был просто для гарантии. Два лезвия почти встретились в его сердце.
Он уставился на меня с изумлением, словно вол, которого ударили молотом промеж глаз, даже не поняв сначала, что умирает. Я медленно вытянул стальное лезвие из раны, пока он не упал на меня, и отошел в сторону, чтобы не запачкаться в крови, которая хлынула из раны ручьем. Он все еще держал свой меч в руке, и я не сводил с него глаз, пока он не рухнул, бездыханный: слишком часто я видел, как мертвецы убивали живых, если живые ослабляли бдительность и отворачивались.
Хотел бы я сказать, что чувствовал ужас, или сожаление, или грусть, – но нет. Я ничего этого не чувствовал. Я чувствовал только… холод. В этом мире, холодном и бездушном, где нужно было выживать, отнять жизнь у противника означало не более чем возможность выжить. Я мог броситься в бой в порыве гнева, но я никогда не испытывал гнева во время драки. Только осторожность.
Итак, я дождался, пока жизнь окончательно покинула обмякшее тело моего противника, лежащее на булыжной мостовой, пнул меч, выданный ему Капулетти, так что тот улетел в сторону, и повернулся ко второму мерзавцу, который пытался достать своим мечом Бальтазара. Мы с Бальтазаром были опытными бойцами и хорошо понимали друг друга: он знал, когда нужно увернуться и отступить, и он сделал все как надо, а я бросился вперед, меч зазвенел, встретившись с лезвием меча моего нового противника, и этот звон был похож на сатанинский колокольный звон. Я сделал резкий выпад и заставил врага потерять равновесие – он споткнулся о выступающий булыжник, покачнулся и ударился плечом о каменную стену позади себя. Я прижал его к стене, лицом к лицу, и заглянул ему в глаза. Он казался смертельно напуганным.
Так и должно было быть.
– Твои приятели мертвы, – сказал я по-прежнему любезным, спокойным тоном. – Ты хочешь остаться в живых?
Он торопливо закивал. От него воняло чесноком и по́том, который градом катился по его побледневшему от страха лицу, и внезапно я ощутил жалость к нему. Он был еще молод – немногим старше меня и чуть моложе Бальтазара. Возможно, он мечтал о жизни, полной приключений и золота, а может быть – просто зарабатывал на хлеб для своей бедной матери-вдовы… Я не мог знать его мотивов и забот, но почему-то почувствовал какое-то странное родство с ним в этот миг.
– Сними с себя грязные цвета Капулетти, – велел я ему. – Оставь их тем, кому они принадлежат по крови. Прямо сейчас – делай, что тебе говорят.
Я отступил назад. Он глотнул воздуха, не сводя глаз с кровавых следов на моем мече, и бросил свой меч рядом с мечом своего мертвого товарища. Затем трясущимися пальцами сорвал с рукава знаки отличия Капулетти, пришитые на живую нитку – вероятно, им же самим, и швырнул их на мостовую.
Я опустил меч и кинжал.
– Небольшой совет, – добавил я. – Тебе лучше покинуть Верону до того, как Тибальт узнает о случившемся, а иначе ты умрешь еще быстрее, чем твои дружки.
Я сунул руку в кошель, вынул золотой флорин и сунул ему в руку.
– И скажи остальным наемникам Капулетти, – вмешался Бальтазар, – что им лучше не встречаться больше с моим хозяином, если они не хотят, чтобы их постигла та же участь.
Я знал, что слуга при этом не выпускал из рук дубинки и ножа.
Оставшийся в живых везунчик бросился прочь со всех ног, сжимая в руке золото Монтекки, а я проверил тела, чтобы удостовериться, что они действительно и безоговорочно мертвы. Бальтазар осторожно снял с тел кошельки, но даже не стал прикасаться к четкам.
– Нам нужно убираться отсюда побыстрее, – сказал он, поднимаясь с колен и встревоженно оглядываясь по сторонам. – Тела убитых прямо на пороге церкви…
– Я этого не хотел, – возразил я.
– Хотите объяснять это герцогу, синьор?
Как всегда, мой слуга был прав, и я поспешил в сторону, противоположную той, куда скрылся бедняга наемник Капулетти. Через несколько поворотов Бальтазар остановил меня, вынул кусок льняной материи и, цокая неодобрительно языком, отер пятна крови с моего камзола и рук. Я заодно почистил свое оружие, разложив его вокруг себя, словно торговец.
Теперь, когда драка была позади, я больше не мог отгораживаться от того, что произошло. У меня перед глазами стояло лицо человека, которого я убил, со всеми подробностями, от жесткой щетины до здорового глаза цвета корицы. Руки у меня начали трястись, и я почувствовал озноб – но сыну Монтекки не подобало проявлять подобную слабость.
– Мне нужно исповедаться, – проговорил я, не глядя на Бальтазара.
Слуга казался невозмутимым. А я задумался, что чувствовал он , когда своей дубинкой крушил череп человеку.
– Было бы опасно возвращаться назад, синьор.
– Тогда мы пойдем вон туда, в собор, – заявил я. – Сейчас же.
Утреннюю мессу я пропустил, а для вечерней было слишком рано, так что у меня как раз был шанс застать монсеньора Джиакомо в его исповедальне. Но выяснилось, что этим утром, видимо, в воздухе носилось что-то, что заставляло людей грешить. По крайней мере, десять человек стремились облегчить свои души раньше меня: четверо из них были молодые женщины в сопровождении своих некрасивых компаньонок.
Лицо одной из них было закутано густой вуалью, но ее платье, а также платье ее компаньонки невольно выдавали ее принадлежность к дому Капулетти. Это могла быть сама синьора, но вуаль была недостаточно роскошна для женщины ее положения. Джульетта была еще совсем юной девочкой, а эта девушка ростом была почти с синьору Капулетти. Значит, это Розалина.
Она стояла в ожидании исповеди, стараясь держаться как можно незаметнее, пряча под вуалью свое разбитое и украшенное синяками лицо. На руки она надела перчатки, – вероятно, чтобы прикрыть ссадины. Я видел, как она повернула голову в мою сторону, когда я вошел, несколько мгновений смотрела на меня, а затем снова обратила взгляд на статую Пресвятой Девы. Компаньонка оставила ее и пошла поставить свечки и помолиться св. Зинону, а Розалина, шурша юбками, опустилась на колени и молитвенно сложила руки на груди.
– Жди здесь, – шепнул я Бальтазару и пошел к алтарю, где преклонил колени, а затем направил свои стопы в сторону ниши, где ждала Мадонна, ее мраморное лицо было таким спокойным и умиротворенным. Она словно предлагала взять из ее открытых прекрасных рук мир и спокойствие, и я желал этого, страстно желал, потому что бесконечное напряжение и борьба отравляли мне жизнь, а еще потому, что при виде Розалины что-то словно оборвалось у меня в душе…
Я встал на колени в нескольких шагах от девушки и склонил голову в молитве.
В этом был какой-то особый смысл, какая-то особая правильность: быть рядом с ней, даже в этом священном, далеком от мира и света месте, даже зная, что между нами никогда и ничего не может быть.
– Что с вами? – прошептала Розалина так, чтобы только я слышал, и я еле заметно кивнул, с трудом удержавшись от изумленного возгласа. Она  спрашивает меня ? – У вас кровь на шее.
– Это не моя, – ответил я. У меня вдруг закружилась голова, мне стало жарко, а сердце застучало с удвоенной скоростью. – Я хотел спросить вас о том же, синьорина.
Она была так неподвижна, словно ее изваял из мрамора тот же самый скульптор, резцу которого принадлежала статуя Святой Девы.
– Монахиням не нужна красота. – Ее голос звучал очень спокойно, но у меня от этих слов болезненно сжалось сердце. – Но я вскоре поправлюсь, и со мной все будет хорошо. Вам нужно идти, пока вас не заметили.
Девушка беспокоилась обо мне, а ведь это ее собственная жизнь подвергалась опасности, насколько я знал: меня в худшем случае могла засыпать упреками и наказаниями моя бабушка, но ее-то Тибальт уже жестоко наказал, а любая оплошность могла очень дорого обойтись девушке из дома Капулетти, в котором несчастные случаи с девушками были далеко не редкостью. Упасть с лошади и разбиться… поскользнуться на лестнице или стать жертвой внезапной и смертельной болезни… В мире есть несчетное количество способов отправить в мир иной кого угодно.
– Я только что убил двоих людей вашего брата, – сказал я. – Они собирались убить меня.
Я не знал, зачем говорю это ей, – мне просто надо было это сказать. Она слегка склонила голову, словно под тяжестью моего признания.
– Это никогда не кончится, да?
– Нет, – мягко произнесла она. – Молитесь Богу, чтобы кончилось, и однажды это произойдет. Но не сегодня. И скорей всего – не завтра.
Она не сказала этого – но, несомненно, мой поступок отодвинул этот день в еще более отдаленное будущее. И теперь, глядя правде в глаза, я должен был признать, что в случившемся была только моя вина: если бы я не злился так на Ромео, если бы я сам не отправился на поиски тех, с кем можно подраться, ничего бы не случилось.
Я осенил себя крестным знамением, вставая, и направился туда, где беспокойно переминался с ноги на ногу Бальтазар. Он вздохнул с облегчением, когда я занял свое место рядом с ним. Он не сказал ни слова, но я и без слов мог прочитать на его лице решительное неодобрение.
Я кивнул ему и указал подбородком в сторону выхода как раз в тот момент, когда из исповедальни вышла одна молодая синьора и другая заняла ее место.
– Синьор? – переспросил он удивленно, семеня за мной. – Вы не останетесь, чтобы вам отпустили грехи?
– Я покаялся так, как мне было нужно, – сказал я. – А все остальное подождет.
Если быть откровенным, в глубине своей еретической души я считал, что нельзя раскаянием получить прощение за убийство, в этом мире или в загробном – независимо от того, что говорят священники.
Я очень хотел бы увидеть ее лицо, но понимал, что вид синяков и ссадин на нем снова выведет меня из равновесия и только вызовет во мне новую волну ненависти к Тибальту. Она, наверно, тоже понимала это. А может быть, я только воображал, что между нами установилась дружба, хрупкая, молчаливая и опасная для нас обоих, как смертельный яд.
«И кто же из нас глупее?» – спросил я себя и поклялся, что попрошу прощения у своего кузена.
Скоро.

Остаток дня прошел в основном без происшествий, как всегда…
Меркуцио наконец соизволил объявиться, усталый и довольный одновременно, и вместе с Ромео и в сопровождении нескольких бравых молодцов, среди которых были известный своей жестокостью Абрахам и осторожный, мрачный Алессандро, мы отправились прогуляться на торговую площадь. Там, как всегда, было оживленно и весело, это было сердце города, место, где встречались все сословия и классы, место, где буйствовали краски, где всегда было шумно и играла музыка. Наша маленькая компания молодых людей – да, разумеется, вооруженных – держалась вместе, тесная группка в голубом и черном, только у Меркуцио эти цвета были разбавлены еще ярко-оранжевым цветом его собственного дома. Сегодня утром мать помимо прочего попросила меня найти ей нового поставщика шелка – и я честно выполнял эту тяжелую для мужчины работу, переходя от лавки к лавке, разглядывая выставленный товар и узнавая цены.
В третьей по счету лавке я заметил свою сестру Веронику, одетую довольно вызывающе, в сопровождении кормилицы, которая, казалось, была уже при смерти от усталости. Вероника покупала, и при этом втридорога, отрез богатого зелено-золотого дамасского шелка. Она делала вид, что не замечает меня, пока я не схватил ее за локоть.
– Позволь мне поторговаться вместо тебя, – сказал я. – Можно купить это в два раза дешевле.
– Это для моего свадебного платья, – сообщила она высокомерно. – Раз уж я выхожу замуж за старого козла – хоть платье у меня будет самое лучшее!
Она бросила на меня беглый взгляд, пока купец сворачивал ткань и упаковывал ее в льняной мешочек.
– Все сегодня только и твердят про убитых Капулетти.
– Вот как?
– Говорят, их убил кто-то из Монтекки, – сказала она. – Уж не ты ли, братец?
– Нет. – У меня не было настроения исповедаться моей сестре. Она никогда не считала нужным хранить секреты, разве что свои собственные. – Может быть, это были просто разбойники?
– Разбойники, которые заставили оставшегося в живых сорвать цвета Капулетти? В это никто не поверит. Я слышала, что герцог Эскала собирается вызвать к себе Монтекки и Капулетти – и тех и других, – чтобы прекратить наконец эту вражду. Будет задавать вопросы.
Я пожал плечами.
– Шла бы ты домой, – посоветовал я. – Если пролилась кровь Капулетти – тебе не стоит бродить тут одной.
– А я не одна, – ответила она. – Я с кормилицей, как приличная девица.
– Еще скажи мне, что у тебя здесь не назначено свидание.
– Брат!
В ответ я только снова пожал плечами: негодование в ее голосе было слишком уж натуральным. Вероника явно что-то замышляла, но что – я не знал, да и не очень-то это меня интересовало. Я ее предупредил. А если она все равно хочет подвергать себя опасности или плести интриги, которые могут поставить под угрозу ее замужество, это уже не мое дело. Хотя бабушка, несомненно, обвинила бы меня и в этом. Поэтому я все-таки послал двух наемников присматривать за моей сестрой и ее горничной. Каких бы глупостей ни натворила Вероника, они будут хранить это в тайне: им за это очень хорошо платят и, кроме того, они хорошо знают, как мой дядюшка относится к предателям. Так что Вероника была в безопасности настолько, насколько это было возможно – по крайней мере, от моих врагов.
А вот защитить ее от нее самой… это была совсем другая забота и одно из тех дел, которыми я не хотел и не собирался заниматься.
Ромео был не в настроении и в скором времени удалился – я послал одного из моих ребят, чтобы прикрыть его со спины. Меркуцио пытался с ним поговорить, но Ромео, как и весь день до этого, не горел желанием разговаривать, и наш общий друг вернулся ко мне, качая головой.
– Он удалился, чтобы подумать, – сообщил мой приятель. – Некоторым мужчинам не везет в любви, Бенволио.
Я задумался, уж не себя ли он имеет сейчас в виду, но он развеял мои сомнения с кривой усмешкой:
– Я знаю, куда он поскакал. Я вчера вечером за ним следил, – добавил Меркуцио. – Его любовь – это густое вино, и теперь он страдает похмельем… он залезает на деревья, усаживается меж ветвей и пишет там свои стихи. Ну, по крайней мере, теперь ему хватает ума рвать их сразу после того, как он их напишет.
Не могу сказать, что меня это очень порадовало, но я решил оставить все как есть. Если сейчас начать охоту на Ромео – это только еще глубже загонит его в тоску. Он должен был сам разобраться с собой.
Я наконец выбрал продавца шелка для матери и сообщил ему, что его скоро вызовут. Меркуцио присмотрел для себя пару прекрасных кожаных перчаток, но они продавались в лавке, где висел штандарт Капулетти, и купец начал глумиться над нами.
Я украл перчатки для Меркуцио, просто спокойно взял и спрятал их в тот момент, когда купец отвернулся. Я вручил их новому владельцу сразу же, как мы вышли из лавки, и Меркуцио радостно закудахтал и укоризненно погрозил мне пальцем – но только после того, как натянул перчатки.
Мы купили у разносчика с тележки мясной рулет и получили вино бесплатно, так как торговец надеялся стать поставщиком Монтекки. Уличный шут из Флоренции доставал голубей из своей грязной бороды, вызывая восторженные крики столпившихся вокруг него детей: у него был довольно дикий вид, что заставило меня предположить, что монеты, которые летели в его шляпу, пойдут скорее на вино, чем на пропитание, но руки у него были ловкие и крепкие. Этот фигляр пел какие-то бессмысленные песенки и довольно рискованно дразнил толпу шуточками на грани приличия, но все было нормально, пока он не выбрал объектом для своих издевательств одного из Капулетти, остановившегося посмотреть представление.
Это был не Тибальт – кто-то менее важный, один из его бездельников-кузенов, но он очень быстро разозлился, и на его вопль «Капулетти, ко мне!» сбежалась целая стая людей в красно-черных одеждах, которые окружили шута. На раскрашенном лице артиста появилось тревожное выражение, глаза его заметались в поисках выхода или спасения – но тщетно. Кто-то из Капулетти выбил у него из-под ног стойку, но акробатика – это хлеб уличных артистов, поэтому он сделал сальто и приземлился на землю невредимым. И тут другой Капулетти двинул ему кулаком прямо в лицо.
– Грубияны! – воскликнул Меркуцио, хватаясь за рукоять меча. – Шуты бьют шута – это же просто непристойно! Мы должны вмешаться, Бен.
– Нет, – остановил я его. – Сегодня утром убили двоих Капулетти, и подозревают, что это сделал кто-то из Монтекки. На сегодня достаточно столкновений.
Но Меркуцио явно сочувствовал шуту – по меньшей мере, он был против Капулетти, которые его сейчас избивали.
– Нельзя позволить им просто избить его! Мы же ведем себя как трусы!
– Он не нашего рода и не один из нас, – возразил я, тем не менее вздрогнув всем телом при виде того, как шут отлетает назад от мощного удара сапогом. – Бальтазар, беги за городской стражей. Приведи их.
– Да, синьор. – И Бальтазар испарился.
Прошло довольно много времени, но он все же вернулся вместе с людьми, одетыми в цвета герцога. Капулетти, услышав окрики стражников, разбежались в разные стороны и растворились в толпе, оставив на земле скорчившееся тело шута и его сломанную стойку. Но он хотя бы был жив.
Я вдруг осознал, что Капулетти сегодня были более нервными и готовыми к стычкам по любому поводу, чем обычно. Определенно сегодня был не лучший день для прогулки в цветах Монтекки.
Я успел заметить взгляд того самого кузена Капулетти, который и начал потасовку. Это был очень нехороший взгляд.
И поэтому, когда колокола стали сзывать всех к мессе, я сказал:
– А ну-ка марш все в церковь, безбожники. Каждый из вас нуждается в хорошей проповеди, а то и в двух!
Этим походом в храм я убивал сразу двух зайцев: во-первых, я мог таким образом оправдаться за свое непоявление на утренней мессе, а во-вторых, это уберегло бы нас, хотя бы на время, от столкновений с Капулетти. В жаркий полдень, после мессы, никто не стал бы ввязываться в драку.
– Без меня! – поспешно произнес Меркуцио с та– ким ужасом, будто увидел самого дьявола. – Я исповедался только сегодня утром, и мне отпустили все грехи. Я просто не выдержу двойной благодати.
Он подмигнул мне, озорно и легкомысленно, и мне вдруг подумалось, что его «отпущение грехов» было мало связано с духовностью. Я кашлянул, стараясь отогнать неприятные мысли по этому поводу, и кивнул, и Меркуцио тут же смешался с неистово бурлящей толпой и сразу затеял легкий флирт с молоденькой миловидной торговкой – он часто делал подобные вещи, хотя я не думал, что он мог оценить женскую красоту в полной мере. С тем же успехом мой друг мог флиртовать с граблями.
– Остальные – марш в церковь, – скомандовал я своим молодцам, которых явно не слишком воодушевляла подобная перспектива.
Бальтазар и Абрахам пошли вперед, я шел за ними, раздавая поклоны и по пути собирая приветствия родственников и знакомых, а Алессандро и еще двое парней замыкали нашу процессию. Но когда я догнал Бальтазара и Абрахама, они уже вляпались в неприятности.
На узкой улочке, ведущей к площади, им попались Капулетти. Когда я нагнал их, Абрахам спрашивал, довольно вежливым тоном:
– Вы грызете на нас ноготь, синьор?
Со стороны наших недругов это было оскорбление, вполне достаточное для того, чтобы затеять драку.
Капулетти ухмыльнулся:
– Да, я грызу ноготь, синьор.
В этот раз тон Абрахама был уже совсем не таким вежливым:
– Вы точно грызете на нас ноготь, синьор? – Абрахам оставлял ему возможность отступить, но ухмылка Капулетти стала только шире. Он пожал плечами и взглянул на своего компаньона в красно-черных одеждах.
– Если я скажу «да» – это будет законно?
– Нет. – Второй Капулетти, явно более осторожный и разумный, пытался остановить товарища, но это не возымело никакого действия.
– Нет, синьор, – заявил первый Капулетти наглым и насмешливым тоном. – Я просто грыз ноготь, я не грыз его на вас.
Второй оставил попытки сохранить мир и выступил вперед навстречу моим людям:
– Вы чем-то недовольны, синьор?
– Не доволен, синьор? Нет, синьор. – У Абрахама явно закипала кровь в жилах, и Бальтазар тщетно пытался придержать его за рукав. Я хотел было окликнуть Абрахама, но тут увидел, что вокруг нас стало больше цветов Капулетти.
И одним из тех, кто их носил, был Тибальт.
– Потому что если вы недовольны, синьор, я к вашим услугам. Я служу такому же хорошему человеку, как и вы, – предупредил наемник Капулетти.
– Но не лучше. – Абрахам издевался над ним, зная, что я стою позади него.
– Ну, синьор… – начал первый Капулетти, однако его прервали.
– Скажи «лучше» – здесь родич нашего хозяина! – крикнул один из людей Капулетти, и теперь, когда они знали, что Тибальт смотрит на них, катастрофу было невозможно предотвратить – как нельзя предотвратить землетрясение.
– Да, синьор, лучше, – немедленно подтвердил первый.
– Врешь, – сказал Абрахам.
И это был момент, когда случился переход от слов к делу.
– Дерись, если ты мужчина! – завопил Капулетти, и все обнажили клинки: и оба Капулетти, и два моих человека.
У меня был выбор. Я мог не вмешиваться, я знал, что Капулетти сегодня на взводе и что я уже устроил кровопролитие, этого было вполне достаточно. Было бы очень неплохо, если бы Монтекки благородно отступили – да еще у всех на виду.
Поэтому я выступил вперед и остановил их мечи своим собственным.
– Прекратить, глупцы! – воскликнул я и кивком велел Абрахаму отойти. Бальтазар, как всегда, сообразил все сразу и сам сделал шаг назад. – Уберите мечи!
И все могло бы закончиться мирно, если бы за спиной у меня не вырос Тибальт.
Голос этого мерзавца был бархатным и холодно-насмешливым:
– Как, и вы здесь, среди этих тупых простолюдинов? Повернитесь, Бенволио. Взгляните же в глаза собственной смерти.
Бальтазар сделал было мне знак бежать, но я понимал, что теперь у меня нет иного выхода, кроме как сражаться: это был прямой вызов со стороны равного – или почти равного. Я повернулся лицом к Тибальту, и при виде его физиономии кровь вскипела у меня в жилах, а руки задрожали от желания сделать с ним то же самое, что я сделал с его человеком сегодня утром.
Но я все же попытался.
– Я бы хотел разойтись миром, – сказал я как можно убедительнее. – Уберите свой меч или используйте его для того, чтобы усмирить ваших людей.
Он расхохотался:
– Трус! И ты говоришь о каком-то мире!
Смех прервался, и Тибальт стал смертельно серьезен.
– Я ненавижу это имя – Монтекки, ненавижу всей душой, как только можно ненавидеть. Ненавижу всех Монтекки – и тебя , – сказал он, и в его словах было столько яда, что я ни на миг не усомнился в их правдивости. Его меч выскользнул из ножен, и блеск его лезвия в ярких солнечных лучах заставил меня зажмуриться. Я почувствовал, как снова проваливаюсь в холодную пустоту и как все доводы рассудка рассыпаются в пыль.
– Защищайся, трус!
Он не был разбойником-самоучкой: Тибальта учили лучшие фехтовальщики, и он был во многом даже лучше меня и быстрее. Даже максимально собравшись и сосредоточившись, я с трудом успевал за его передвижениями, я парировал его удары – но еле-еле, а мои ответные атаки он отбивал с легкостью. Я сосредоточил все внимание на его теле, его глазах, на холодном, мертвенном блеске его стального клинка, но я все же не мог не слышать шума, криков, звона мечей и того, как наши люди мутузят друг друга дубинками, потому что вслед за своими хозяевами слуги и наемники тоже бросились в бой, и пошла уже драка одного клана с другим.
Все это быстро превратилось в уличное побоище, с воплями и реками крови, льющейся из разбитых голов. Кто-то побежал за подкреплением, чтобы заставить оба клана остановиться и прекратить драку, но это не возымело особого эффекта, пока я не услышал остерегающий крик Бальтазара и не увидел за плечом Тибальта высокие, властные фигуры самого Капулетти и его высокочтимой жены. Капулетти – страдающий подагрой старик – попытался было достать меч, но супруга остановила его так, как это умеют делать только жены. А тем временем у себя за спиной я услышал знакомый голос, который произносил точно такие же слова, что звучали из уст синьоры Капулетти: мой дядя, глава клана Монтекки, готов был броситься в бой, а тетушка умоляла его не вмешиваться.
Хорошо, что обе синьоры проявили здравый смысл, потому что, когда я отразил – с трудом – очередную атаку Тибальта, я услышал громкие крики и увидел бегущих к нам людей герцога, которые продирались сквозь толпу зевак, прокладывая себе путь дубинками. Эти миротворцы не жалели чужих голов. А за ними шел герцог Вероны собственной персоной.
Мы с Тибальтом остановились, тяжело дыша и с ненавистью глядя друг на друга, и я понял, что на этот раз моя обычная холодная отстраненность во время боя куда-то испарилась. Я жаждал его крови так же сильно, как он моей. Между нами были особые счеты – по крайней мере, я так считал… Розалина, избитая и скорчившаяся в углу, и Тибальт, вытирающий ее кровь со своих рук. Да, хорошим уроком ему стал бы меч в живот, он его вполне заслужил. Но все случилось иначе.
Вокруг было слишком много свидетелей, наши люди тоже прекратили драться и сложили оружие, подчиняясь приказу разгневанного правителя. Раненых оттаскивали в сторону, чтобы освободить путь герцогу Эскала, кто-то поспешно бросил на землю свой плащ, чтобы герцог случайно не запачкал свою обувь кровью.
Он заговорил.
Я не помню его речи, я практически не слышал ее и уловил только последние слова: герцог заявил, что прикажет казнить любого, кто посмеет нарушить мир еще раз – и не важно, кто это будет, Монтекки или Капулетти.
Я не сводил взгляда с Тибальта. Мы так и стояли друг против друга с обнаженными мечами, пока резкий окрик дяди не заставил меня – с большой неохотой – вложить свой меч в ножны.
«В следующий раз», – одними губами произнес Тибальт, тоже вынужденный подчиниться приказу. Он хлопнул по плечам своих друзей и пошел прочь. Я хотел было последовать за ними, но Бальтазар схватил меня за руку и удержал силой, хотя я пытался вырываться и даже хотел ударить его, но вовремя одумался и сообразил, что он просто пытается уберечь меня.
– Спокойно, – прошептал он мне. – Спокойнее, синьор: здесь герцог, и он требует повиновения.
Он был прав: сейчас не время было давать выход гневу, и огромным усилием воли я взял себя в руки, а затем кивнул Бальтазару, чтобы тот отпустил меня. Он отпустил, хотя и с некоторой долей сомнения, но я отвернулся от Тибальта и пошел в ту сторону, где стояли дядюшка, тетушка, Капулетти и герцог Эскала. Правитель, окруженный своими людьми, высказал недовольство всеми нами. Он с отвращением косился на булыжники, на которых еще не высохла кровь, а над площадью раздавались стоны и мольбы о помощи раненых.
Мой дядя, политик до мозга костей, повернулся ко мне.
– Кто начал эту безобразную ссору? – Он тщательно выбирал слова, но тон был угрожающим. – Говори, племянник! Где ты был, когда началось это побоище?
Я объяснил, что виноват Тибальт, который увлекся собственным остроумием и завел ситуацию так далеко, повинуясь своему капризу. Капулетти смотрел на меня недоброжелательно и хмуро, но у него не было свидетеля, который мог бы опровергнуть или подтвердить мои слова, хотя бы частично. А синьора Капулетти была слишком занята тем, чтобы не запачкать юбки в крови.
Моя же тетушка была, разумеется, гораздо больше обеспокоена Ромео и его отсутствием, чем дракой, в которой я мог бы погибнуть. Я был всего-навсего старший племянник – меня и растили, помимо всего прочего, для таких вот столкновений. А вот у Ромео было другое, куда более высокое предназначение.
Я решил не обращать на это внимания. Я солгал, приврал немного, понимая, что его не похвалят за то, что он пошел с нами на рынок, и что совершенно ни к чему подставлять его лишний раз. Я сказал тетушке почти правду: что кузен ушел из города и отправился в лес. К моему удивлению, дядюшка кивнул и сам закончил мой рассказ, хотя я считал, что только я владею информацией, которую мне передал Меркуцио.
– Его там видели уже много раз по утрам, – сказал Монтекки хмуро, стараясь, чтобы Капулетти не слышали его слов, и поворачиваясь поэтому к ним спиной. – Своими слезами он поливает и так покрытую росой траву, а своими вздохами увеличивает количество облаков. Это смешно, но может закончиться весьма печально, если здравый смысл не возобладает.
Я задумался, как много рассказала ему бабушка.
– Мой досточтимый дядюшка, вам известна причина?
– Нет, я не знаю и не могу от него ничего добиться.
Я не удовлетворился этим ответом и продолжал расспросы, но отцу Ромео, очевидно, и правда ничего не было известно о причинах такой печали сына, и это было огромным облегчением для меня, как вдруг… из-за угла появился не кто иной, как сам Ромео в сопровождении двух верных охранников. Он выглядел подавленным, но печаль на его лице быстро сменилась тревогой при виде того, что творилось на площади, его отца и матери и самого герцога. Хмурого, недовольного Капулетти он не удостоил своим вниманием, бросив на него лишь мимолетный взгляд.
Я, разумеется, понимал, что Ромео придется как-то объяснить происхождение синяка у него на подбородке, и опасался, что он придумает в качестве объяснения какую-нибудь нелепицу, не только глупую, но и опасную в свете того, что случилось сегодня утром с Капулетти, поэтому я поспешно обратился к его отцу:
– Пожалуйста, предоставьте его мне. Я выясню, что с ним произошло.
– Хорошо, сделай это, – серьезно кивнул он и предложил руку тетушке: – Пойдемте, синьора, нам лучше удалиться.
Капулетти, дабы не отставать от Монтекки ни в чем и продемонстрировать преданность и послушание герцогу, тоже поспешили попрощаться. Герцог еще задержался, но в конце концов ушел и он, забрав большинство своих солдат с собой, но несколько из них остались и смотрели вокруг внимательно и серьезно.
– Что здесь произошло? – спросил Ромео, озираясь и с ужасом глядя на хаос, царящий вокруг. – Хотя погоди, дай я угадаю: это была схватка между двумя несчастными семьями.
– Я не ранен, – сказал я. – Спасибо тебе за беспокойство.
– А ты никогда не бываешь ранен, – задумчиво произнес он. – Это произошло почти сразу после того, как я вас оставил?
– Почти сразу.
– А кажется, прошло много часов… время в печали тянется долго… мой отец был здесь?
– Да, был. – Я покачал головой. – Я понимаю, что глупо спрашивать, – но какая такая печаль переполняет твои часы?
– Отсутствие того, наличие чего делает время быстротечным.
Разумеется, я знал, куда он клонит.
– Любовь?
– Отсутствие.
– Отсутствие любви?
«Пожалуйста,  – думал я, – пусть это будет так, пусть он будет разочарован, потому что иначе он в конце концов доиграется со своими глупыми чувствами. ..»
Но нет. Мой кузен никогда не сдавался.
– Отсутствие любви с ее стороны в ответ на мою любовь…
Он опять взялся за свое. Да, он хотя бы не называл Розалину по имени, но вся эта восторженная чушь, которая слетала с его губ, вызывала во мне жгучее желание избить его до полусмерти. Он знал, что это невозможно, знал, что это бессмысленно, – и все же упорствовал. Я же вынужден был выслушивать его жалобные бредни, понимая, что броситься на собственного кузена с кулаками прямо здесь, на глазах у всех, было бы верхом глупости.
Но когда Ромео все же попрощался со мной и мы встретились глазами, он произнес:
– Ты не сможешь заставить меня забыть о ней.
В этот момент я готов был забыть о благоразумии и все-таки врезать ему как следует.
Он уходил, всем своим видом демонстрируя любовь и печаль, я пробормотал:
– Клянусь, я выполню свой долг – или умру.
И я действительно имел это в виду – каждое слово: я должен заставить его забыть. Во что бы то ни стало.

После кровавого побоища в Вероне установился обманчивый, шаткий мир. Наемники Капулетти все так же группами фланировали по улицам в своих красных одеждах, наши люди делали то же самое, но на других улицах, стараясь держаться на расстоянии друг от друга. И только женщины наших кланов пересекались и сцеплялись друг с другом совершенно безнаказанно – и хотя их схватки не были похожи на войну, они все-таки были не чем иным, как войной. Я достаточно знал женщин, чтобы понимать: почти все, что они делают, изящно или нет, – все это направлено на укрепление своих позиций или положения семьи. Девушки и женщины из знатных семей тоже были своего рода солдатами – только оружие у этой армии было иное: очарование, красота и коварство.
Если женщины были солдатами, то моя бабушка была среди них, несомненно, командиром, с которым никто не спорил и которого все смертельно боялись, командиром, способным на беспредельную жестокость и неожиданное великодушие. Моя мать из этой игры уже вышла – или, точнее, она играла в другую игру: она играла роль вдовы, которая уже одной ногой стояла в могиле мужа и ждала, когда вторая нога окажется там же. Ее единственной заботой, казалось, было удачно пристроить замуж Веронику и найти невесту для меня. Вероника была просватана за старика, которого для нее выбрали и который получил ее согласие, осыпав ее жемчугами и драгоценными камнями, а вот что касается меня…
Как только я оказался дома после драки, мне сообщили, что я должен быстро привести себя в порядок, почиститься, причесаться, приукраситься, как лошадь на параде, и снова предстать перед молодыми девицами Вероны на выданье.
Меркуцио, вытянувшись на моей кровати и положив голову на пуховую подушку, с огромным удовольствием и вниманием наблюдал, как Бальтазар меняет мою одежду на парадную – никаких мрачных темных цветов, которые я любил: небесно-голубой камзол с черными разрезами, с вышитым золотом гербом нашего рода. Привязные рукава были еще более яркими и украшены цветочным рисунком. Я стоял в покорном молчании, задрав голову, пока Бальтазар приспосабливал ко мне все эти чертовы штучки.
– Да, это должно произвести впечатление на девушек, – заметил Меркуцио и сунул в рот виноградину. Глаза у него искрились насмешкой. – Жаль, что накладные гульфики вышли из моды. Без сомнения, уж это точно отвлекло бы внимание девушек от твоих недостатков.
– У моего хозяина нет недостатков, – твердо заявил Бальтазар. – Разве что недостаток вкуса в выборе друзей.
Меркуцио картинно схватился за грудь и застонал:
– Убил! Убил! Просто прикончил! Бен, тебе нужно приструнить этого болвана, пока кто-нибудь не задушил его во сне.
Бальтазар вздохнул:
– Готово. Вы прекрасны, как молодой Адонис, синьор.
– Этот Адонис плохо кончил, – тут же добавил Меркуцио. – Что ж, покажись-ка. Повернись к нам – покажи товар лицом.
В такие моменты я ненавидел Меркуцио. Вот и сейчас я молча смотрел на него, а он сел в постели поудобнее.
– Знаешь, если вся эта возня с покупкой жены вызывает у тебя такую неприязнь – возможно, ты просто не создан для этого, – сказал он. Это был довольно прозрачный намек, который привел меня в смущение, и я изобразил на лице улыбку, больше похожую на оскал.
– Это совсем не означает, что я не люблю женщин, – возразил я. – И ты это прекрасно знаешь. Просто мне не нравится чувствовать себя племенным жеребцом.
– Смотри, как бы они не полезли осматривать твои зубы, – усмехнулся он. – Все мужчины должны жениться. Как говорит апостол: «дабы не распаляться». Даже я в скором времени отправлюсь к алтарю. Смирись с этим, друг, и перестань делать такое лицо, как будто тебя ждут не девицы, а гаргульи. – Меркуцио помолчал, а потом продолжил, ухмыляясь: – И ты не вовсе не племенной жеребец, ты же знаешь. Это роль Ромео. Так что нет никаких оснований делать из себя мерина.
– Ваш друг говорит дело, хозяин, – встрял Бальтазар и стряхнул пылинку с бархата моего камзола. Потом он с неудовольствием зацокал языком и стал чистить камзол так усердно, что я почувствовал себя ковром, который выбивают. – Бог свидетель, жениться вам было бы очень хорошо, синьор. Тогда, может быть, вы бы не испытывали нужды ускользать из дома по ночам и возвращаться под утро с чужими вещами.
– Ну, справедливости ради, – Меркуцио заговорил раньше, чем открыл рот я, – он редко возвращается с ними сюда. Обычно я их продаю для него. И тебе, Бальтазар, очень неплохо платят за твое молчание, не забывай об этом.
– Я исповедаюсь в этом грехе каждое воскресенье, – произнес Бальтазар с достоинством. – Ваша мать ждет вас, синьор. А я сделал все, что мог.
Я испытывал одновременно и облегчение, и разочарование, потому что сейчас мне предстояло кинуться из огня да в полымя, но я только вздохнул – не слишком мужественно – и направился к двери с таким видом, будто меня тащили на виселицу.
– Вина, Бальтазар, – велел Меркуцио, снова откидываясь на подушки. – Я чувствую, мы должны выпить за удачу для нашего друга и за то, чтобы его женитьба все-таки состоялась.
Бальтазар, всегда готовый приложиться к моему вину, бросился выполнять приказание, а я вышел из комнаты и ровным, уверенным шагом пошел по узким, темным коридорам во внутренний дворик атриума, где тетушка Монтекки сидела под апельсиновым деревом с вышивкой, а рядом, словно птички с ярким опереньем, щебетали ее служанки. Когда я проходил мимо нее, она проводила меня настороженным взглядом, прекрасно понимая, куда и с какой целью я иду.
Я постучал в дверь покоев моей матери, и сразу же мне позволили войти. Вместе с ней за маленьким столом сидели еще две дамы, и слуга как раз принес всем прохладительные напитки. Мать, одетая, как всегда, в черное, любезно кивнула мне, но глаза ее смотрели довольно холодно. Я опоздал. И она была этим недовольна.
– Бенволио, – заговорила она. – Сын мой, я хочу представить тебе синьору Скала и ее дочь, синьорину Джулиану.
Я не стал тратить время на разглядывание почтенной гостьи, хотя и изобразил перед ней глубокий поклон и чмокнул воздух над ее рукой со всем подобающим уважением – матушка строго следила за тем, чтобы все необходимые условности исполнялись в точности, а я был хорошо натренирован и знал, что линия ног и угол поклона у меня совершенны.
Теперь можно взглянуть на девицу.
Именно этого матушка ожидала от меня.
Джулиане было лет тринадцать, и если Вероника в свои четырнадцать была практична и хитра, как лиса, это круглолицее создание выглядело в своем нелепом наряде как ребенок, который играет во взрослую женщину. Я и сам был молод, но разница между семнадцатью и тринадцатью годами казалась просто огромной. Я не чувствовал по отношению к этой девушке ничего, кроме жалости и досады от того, что ее предлагали мне вот так, словно корзину со свежими булочками в лавке. Она встала и даже сделала реверанс, но, несмотря на все усилия сохранить равновесие, все же не справилась с тяжелыми юбками и слегка покачнулась. Она была в чепце, и волосы, которые виднелись из-под него, были невыразительного коричневого цвета. И глаза у нее были такие же невыразительные и блеклые. Она смущенно улыбнулась мне, я вернул ей улыбку без всякого намека на искренность.
Я знал, чего от меня ждут. Взяв блюдо со сладостями, я предложил ей угощение, и она взяла засахаренную фигу с подноса, сунула ее в рот и начала жевать, пожалуй, слишком уж охотно, а поняв, что этим она невольно выдала и свое волнение, и детскую любовь к сладостям, покрылась неровным румянцем, который пятнами выступил у нее на шее и щеках. От второй фиги она отказалась и потихоньку пила сок, с ненавистью вперив взгляд в столешницу перед собой.
Мне было ее немного жаль: она была пешкой в этой игре, в то время как я имел статус более высокой фигуры – быть может, офицера или даже ладьи. Меня, как и ее, должны были в конце концов принести в жертву, но я все же имел больше шансов дойти до конца доски, чем она.
– Вы играете в шахматы? – повинуясь внезапному порыву, задал я вдруг вопрос. Она подняла на меня взгляд, удивленный и испуганный, как будто не ожидала, что ей придется вообще со мной разговаривать. Потом она бросила быстрый взгляд на мать, и та послала ей ободряющую улыбку.
– Д-д-да, – пробормотала девушка. – Иногда.
– Не хотите сыграть?
– Если… если матушка позволит…
– Ну конечно, – ласково проговорила синьора Скала. – Моя дочь очень хороша в подобных вещах. И в пении, и в игре на лютне. Она получила прекрасное классическое воспитание.
Шахматы моей матери были большими, затейливой формы: когда-то они принадлежали моему отцу, и я с раннего детства много часов проводил за ними, постигая правила и тонкости этой игры. К восьми годам я обыгрывал мать, а к десяти – обыграл учителя шахмат, которого пригласили специально, чтобы оценить мою игру.
Джулиана заняла свое место напротив меня и стала изучать доску. Она взяла в руки одну из фигурок и рассматривала ее очень внимательно. Пальцы у нее, как я заметил, были по-детски пухлые и короткие – вероятно, она еще росла.
– Никогда раньше таких не видела, – сказала она. – Очень красивые.
– Моя матушка привезла их из Англии, – ответил я. – Это был подарок для моего отца.
Фигурки были сделаны из слоновой кости и черного дерева и действительно были прекрасны. Она осторожно поставила фигурку короля на ее законное место и, немного поразмыслив, сделала первый ход. Я ответил. Она двинула одну из фигур вперед – я ответил снова. Так мы играли в молчании какое-то время, а потом я вдруг начал понимать ее замысел и неожиданно для себя почувствовал восхищение.
Джулиана взглянула на меня, поняла, что я разгадал ее стратегию, и улыбнулась. Ее застенчивость исчезла, уступив место уверенности.
– Меня учил маэстро Траверна, – сказала она.
– И он может вами гордиться, – ответил я, двигая своего офицера. – Но я учился у маэстро Скальотти, а он обыграл Траверну дважды.
– Всего лишь дважды, – заметила она и пошла ладьей. – Шах.
Я посмотрел на нее, потом на доску. Она была права! Я действительно угодил в ее ловушку. Я быстро увел короля из-под угрозы и пошел в атаку, которую она с легкостью отразила. Мы увлеклись игрой, на время забыв о том, что должны соблюдать приличия, и, вместо того чтобы любезничать друг с другом, сыпали взаимными колкостями, забирая друг у друга фигуры. Она была беспощадна, эта маленькая синьорина Джулиана. Я выиграл – но это было совсем нелегко, и если бы мы с ней сошлись на настоящем поле боя – цена этой победы была бы очень высокой для обеих сторон.
Теперь румянец выступил у нее на щеках уже по другой причине – от удовольствия, и я был рад видеть это, потому что я и сам давно не сталкивался с таким умным и интересным противником. Я поднялся со стула, когда она положила своего короля, и взял ее за руку. Она тоже встала, снова став неожиданно неловкой, и покраснела еще больше, когда я поднес ее ладонь к губам и слегка коснулся ее кожи. Я не сводил с нее глаз, делая это, и видел ее реакцию: она была явно взволнована, должно быть, никогда раньше ей еще не доводилось испытывать подобного.
Так или иначе, а все прошло не так ужасно, как я ожидал, и когда синьора с дочерью откланялись, матушка повернулась ко мне с сияющей, совершенно счастливой улыбкой:
– Сын мой, ты окончательно покорил ее сердце! Я даже и не представляла, что ты умеешь быть столь обворожительным.
Я пожал плечами.
– Девочка умна, – сказал я. – Гораздо умнее, чем кажется и чем хотела бы ее мать.
– Я знаю, тебя это привлекает, – проговорила мать. – Но, Бенволио, помни: умная жена может стать как подарком, так и обузой. За такой умницей нужно будет следить в оба.
– Я думал, вы хотите, чтобы я женился!
– Хочу, сын мой. – Она ласково коснулась моих волос и поцеловала меня в щеку сухими, как бумага, губами. – Но я также хочу, чтобы ты был счастлив. Это эгоистично и неправильно – но я ничего не могу с этим поделать. Так ты хочешь, чтобы я попросила для тебя ее руки?
Я прикрыл глаза и вздохнул.
Перед моим мысленным взором предстало детское круглое лицо Джулианы, освещенное улыбкой, адресованной мне. Но мне не давало покоя другое лицо: старше и тоньше, на которое падала волна черных, как ночь, волос.
Другая умная девушка. Девушка, от чар которой я не мог освободиться, несмотря на все доводы рассудка и логики. Стоило мне закрыть глаза – и я видел ее, в свете свечей, ее тело, восхитительно соблазнительное под ночной сорочкой, видел, как шевелятся ее полные полуоткрытые губы, когда она читает стихи…
Я открыл глаза и ответил:
– Пока нет. Но я не говорю «нет» окончательно.
Мать в этот миг выглядела невероятно счастливой – я даже не ожидал такого. Она обняла меня и расцеловала – в обе щеки, а потом в губы, потом погладила меня по лицу худой рукой и посмотрела на меня с искренней радостью.
– Я так рада, что ты образумился! – воскликнула она. – Это была бы прекрасная партия, Бенволио, у девочки очень хорошее приданое, а у ее семьи есть связи с самим папой Римским, а еще с несколькими герцогами. Я бы не могла желать лучшего для тебя!
«И я не мог бы», – подумал я про себя. Было на свете нечто такое, чем я никогда не смог бы обладать, и это была Розалина Капулетти. Так что лучше мне было смириться и научиться радоваться тому, что имею. Джулиана не отличалась особой красотой, по крайней мере пока, но зато у нее была чистая душа и острый ум, а этого было вполне достаточно, чтобы впечатлить меня.
И все же я ощущал чувство потери, такое сильное, что просто не мог смотреть на счастье своей матери. Сославшись на неотложные дела, я поспешно удалился, но домой, в свои комнаты, возвращаться не стал: там Меркуцио с нетерпением ожидал рассказа об очередном моем провале, уже заготовив шутки и колкости относительно моего неудавшегося сватовства. А я не знал, что чувствую. И не хотел разговаривать с ним, боясь невольно, словом или взглядом, выдать свою тоску по девушке, с которой мне никогда не суждено быть вместе.
Поэтому я отправился к маэстро Сильвио, учителю боевого искусства.
Он как раз занимался с одним из наших неуклюжих деревенских родичей – Пьетро. Я прислонился к стене большого, пустого зала и смотрел, как маэстро Сильвио – одетый, как всегда, в камзол и узкие штаны, в уличной обуви и плаще с капюшоном – мечом выгоняет ученика из квадрата, начерченного на полу.
– Нет, – сказал он и опустил меч, пока его противник пытался восстановить равновесие. – Нет, так не годится, мой мальчик. Это меч, а не серп, вы же держите его так, будто собрались жать. Грация, молодой синьор, изящество – вот что нужно. Это основы искусства владения мечом… А, молодой господин Бенволио. Разве у нас назначен на сегодня урок?
– Нет, – ответил я. – Мне просто нужно потушить огонь в крови.
Тонкие брови Сильвио взметнулись вверх. Он был высоким, нескладным, длинные седеющие волосы всегда были отброшены назад, чтобы не мешать обзору. А глаза у него были серые и удивительно холодные. Если верить слухам, на счету маэстро Сильвио было не менее десятка убитых на дуэли противников – если не больше. Причем сам он не получил на этих поединках ни одного заметного шрама.
Так что поединок с учителем был довольно странным способом успокоения.
Юный Пьетро подошел ко мне и шепнул:
– Спасибо.
А потом практически без чувств опустился на пол в углу, тяжело дыша. Одежда у него была насквозь пропитана по2том.
Я выбрал рапиру и кинжал из коллекции, что висела на беленой стене зала, и повернулся к маэстро Сильвио.
– На вас дорогой наряд, – заметил он. – Может быть, лучше будет…
Я атаковал его в длинном выпаде, и он уклонился от лезвия моей рапиры с такой легкостью и изяществом, словно был бесплотной тенью. Может, он и не владел приемами грубой уличной драки, которые применяли наемники и разбойники, но в том, что касается дуэлей по правилам, ему не было равных. Он был прав: мне стоило бы избавиться хотя бы от этих дурацких привязных рукавов, но изнутри меня сжирал темный огонь, и мне нужно было его погасить немедленно.
– Вы всегда говорили нам, что нужно уметь сражаться в любой одежде, – возразил я. – Враг ведь не будет ждать, пока я переоденусь.
Он улыбнулся. Улыбка маэстро Сильвио всегда была одним движением губ: глаза его никогда не улыбались.
– Я действительно так считаю, – кивнул он. – Отлично, Бенволио. Давайте же, атакуйте меня.
Я атаковал, собрав все свое внимание, – у меня был хороший удар, отличное чувство равновесия и почти безупречное владение клинком. И все это нисколько мне не помогло: маэстро Сильвио, как всегда, был на высоте. Он одолел меня за десять ударов, выбив своим мечом рапиру у меня из руки. Я упал на землю и откатился в сторону, пытаясь дотянуться до оружия, но тут же оказался буквально пригвожден мечом противника к полу, не имея возможности не то что встать – даже пошевелиться.
– Неплохо, – произнес маэстро, избавив меня от медленной и мучительной смерти с мечом в кишках. – Но все еще недостаточно быстро. Никогда нельзя падать, если вы не уверены, что успеете подняться на ноги до того, как ваш соперник доберется до вас.
Я вложил все свои силы в то, чтобы оттолкнуть его меч, и вскочил, а затем сделал два шага назад и занял устойчивую позицию.
– По-вашему, я должен был позволить себя убить? Или стоило все-таки рискнуть?
– Выбор никогда не ограничивается двумя вариантами, Бенволио.
Я применил прием, которому научил меня Меркуцио, придвинулся ближе и довольно неловко ударил его по руке, но он, будто танцуя, легко уклонился от удара и обошел ногу, которую я выставил вперед, чтобы опрокинуть его, и вот я уже был повержен и пленен, а его меч упирался мне в горло, и я чувствовал, как острие царапает мне кожу.
Его серые глаза были очень, очень холодны.
Я отбросил меч и кинжал в сторону.
Довольно долго Сильвио не двигался, затем резко отодвинулся и сделал несколько шагов назад. Я, судя по всему, пробудил в нем какой-то инстинкт, с которым лучше бы не сталкиваться: в какое-то мгновение он действительно готов был убить меня. Хладнокровно и не задумываясь, как голодный хищник убивает свою жертву.
– Как глупо, – сказал он. – Вы испортили свой камзол. Ваша матушка огорчится.
Я посмотрел вниз: через всю грудь у меня шел разрез, а ведь я даже не почувствовал этого. Разрез был достаточно глубоким: меч рассек бархат, льняную рубаху, и в прорехе я видел тоненькую полоску крови на моей коже. При виде крови я почувствовал слабость, и меня бросило в жар.
– Довольны? – спросил Сильвио резко. – Удалось мне изгнать ваших демонов, молодой господин? Вы что, думаете, ваш дядюшка платит мне за то, чтобы я удовлетворял капризы испорченных молодых людей? Я здесь для того, чтобы учить вас, а вы, судя по всему, так и не научились ничему стоящему. Если бы я был настроен серьезно, вы бы уже напоролись на мой меч и ваша мать вторично надела бы траур. Меч – это не игрушка.
– Знаю, – ответил я.
Я был совершенно обессилен, вся черная ярость, которая сжигала меня изнутри, испарилась через царапину в груди.
– Вчера я убил человека, всадив меч и кинжал ему в сердце. Я даже не знал его имени.
Сильвио повернулся и изучающе посмотрел на меня, и внезапно холод ушел из его взгляда, сменившись на что-то вроде сожаления. Он подошел поближе и положил руку мне на плечо.
– Лучше бы вам не делать этого, – произнес учитель. – Я знаю, каково это – первый раз убить человека. Отправить человека к Господу – нелегкое бремя, молодой господин. Неудивительно, что у вас так тяжело на душе.
Это было не убийство – по крайней мере, не совсем убийство. Столько всего произошло, что я не сумел бы объяснить. Мастер Сильвио, который жил ради своего искусства, не смог бы понять то ужасное чувство потери, от которого я никак не мог избавиться. Но он был прав в том, что сказал: лицо убитого мною человека, со шрамом и мертвым белым глазом, преследовало меня. Он был врагом и он заслужил то, что получил, – и все же я до сих пор чувствовал себя не в своей тарелке.
Мастер Сильвио смотрел на меня некоторое время, а потом кивнул:
– Я вижу, не всех демонов мне удалось изгнать из вашей души. Возьмите свой меч – и начнем упражнения. Тренировка – лучшее средство избавиться от ненужных мыслей в вашей голове. Пот не хуже вина облегчает душу.
Он оказался прав. Бесконечные повторения, выпады, парирования, отступления, восемь комбинаций – восемь шагов смертельного танца, – все это просветляло мой разум, и в конце концов мне удалось забыть даже о ее улыбке.
Забыть об убитом мною человеке оказалось легче, чем забыть улыбку Розалины.
Лучше жениться, чем распаляться. 
Апостол был прав. Как же он был прав!

ПИСАНО РУКОЙ РОМЕО МОНТЕККИ, НАЙДЕНО ЕГО СЛУГОЙ И ПЕРЕДАНО ЖЕЛЕЗНОЙ СИНЬОРЕ  

…Она дала обет безбрачья. 
Увы, дала и справится с задачей. 
От этой дивы и ее поста 
Останется на сердце пустота. 
Она такая строгая святая, 
Что я надежд на счастье не питаю. 
Ей в праведности жить, а мне конец: 
Я не жилец на свете, я мертвец. 

Я провел всю прошлую неделю, коллекционируя различные оскорбления, нанесенные клану Монтекки, а их было предостаточно: стихоплет, который отказался писать оду ко дню рождения моей тетушки, ссылаясь на то, что уже взялся за написание оды Капулетти; ювелир, который пытался обмануть моего дядю; негодяй, который устроил избиение шута на рынке; и наконец – один из союзников Капулетти, который позволил себе грубости в адрес моей матери прямо в моем присутствии. Этого я поставил в своем списке под номером один.
– Человек, который собирается вступить в брак, не имеет права так рисковать, – ворчал Бальтазар, отпирая сундук и доставая мою серую одежду, мягкие сапоги и шелковую маску.
– Я не собираюсь вступать в брак. Я сказал только, что не отвергаю ее кандидатуру сразу.
– Если в какую-нибудь из темных ночей вы попадетесь, вас повесят, и ваше положение вас не спасет.
– Так волнуешься за меня, будто это ты моя бабушка, – сказал я, – а не Железная Синьора.
– Она-то первая отправила бы вас на эшафот.
И он был прав.
Он кое-чего недоговаривал: я ведь проворачивал свои дела не в одиночку. Сам Бальтазар мог бы и избежать наказания, а вот Меркуцио, если бы он попался с крадеными вещами, казнили бы точно. Бальтазар мог бы спастись: его наверняка посчитали бы несчастным заложником, вынужденным помогать мне под угрозой побоев или даже смерти. А вот Меркуцио… я мог погубить не только себя, но и его.
И все же я должен был идти. Я не мог сказать, почему и зачем: возможно, как и говорил Меркуцио, внутри меня сидел бес, против которого бессильна была бы святая вода. Или, может быть, в глубине души я понимал, что это последнее приключение, которое я могу себе позволить перед женитьбой, пока на меня еще не возложена ответственность за собственную семью. Я ведь был Монтекки, в конце концов. Я должен был идти.
Принц Теней не знал таких терзаний. У Принца Теней была только свобода – он мог только брать, ничего не давая взамен. Надевая маску, я наконец-то становился свободным ото всех и подчинялся только самому себе.
– Вы рискуете головой ради пустяковой выгоды, – буркнул Бальтазар, когда я убирал маску.
– Я рискую головой каждый день на улице без всякой выгоды вообще, а только ради своего рода, – ответил я и проверил меч и кинжал. – Я солдат на войне, которая никогда не кончится. Так почему бы тогда не рисковать ради себя самого?
Он покачал головой, как будто не понимая – и скорей всего он действительно не мог понять, зачем я это делаю. Бальтазар был по-собачьи преданным и умным… как раз это и требуется от слуги. Но в нем не было… не было искры .
Я вообще по пальцам мог пересчитать тех, у кого она была.
А может быть, мне хватило бы и одного пальца, чтобы сделать это.
Она сидела в золотом свете свечей, накручивая на палец локон, и читала о любви, которой ей не суждено познать …
Эту искру, мерцающую в Розалине, притушат, а может быть – совсем погасят. И мне нельзя, нельзя было так навязчиво думать о ней – ради моего же душевного спокойствия.
Поэтому я нырнул в темный проем окна, вниз, на улицы города.
В отличие от большинства подобных вечеров, сегодня я не позвал с собой Меркуцио или Ромео. Я хотел быть один, хотел в одиночку обхитрить городскую стражу и проверить на прочность стены дома того, кого наметил себе в жертвы. Было уже довольно поздно, поэтому все добропорядочные жители города уже спали в своих постелях, а остальные искали утешения в вине или занимались делами еще более темными, чем мое. Я навел справки и разузнал, где жил тот человек, что оскорбил мою мать: это было, к моему удивлению, достаточно приличное место, а его дом был крепким и ухоженным на вид, хотя и таким же невзрачным, как все в этом городе.
Подобравшись к нему поближе, стараясь держаться в тени, я услышал звуки ссоры, которые неслись из окон второго этажа и нарушали сонную тишину, и негромкий плач ребенка в окнах третьего этажа. Погода стояла жаркая, даже ночью, и все ставни были широко распахнуты, чтобы ночной бриз мог принести хоть какое-то облегчение и прохладу.
Мне нужен был самый бедный, последний, четвертый этаж – под самой крышей. В его открытых окнах не горел свет, и оттуда не доносилось ни звука. Либо – что было бы неплохо – он пьет где-нибудь с приятелями и хвастается своими любовными победами, либо – вариант менее удачный – он дома и крепко спит. Меня это не пугало, просто во втором случае надо было соблюдать осторожность.
Я воспользовался лестницей, по-кошачьи тихо скользя мимо наглухо закрытых дверей. На третьем этаже стали заметны следы пренебрежения чистотой и общего упадка: облупившиеся стены, сломанные перила, помятая лампа, которую давно никто не зажигал… Темно было хоть глаз выколи, но мне было все равно. Я на ощупь нашел замок и проверил его: он был закрыт, но меня это не смутило. Я месяцами тренировался в открывании замков разной степени сложности, с завязанными глазами и в темной комнате, и я теперь мог не глядя открыть любой замок.
А этот был совсем простой. Осторожно ощупав его, я понял, что ключ вставлен в замок с другой стороны двери – значит, хозяин дома, спит. Я слегка улыбнулся про себя и достал кусок овечьей шкуры, который всегда носил с собой в сумке. Расправив, я просунул его под дверь, а потом слегка толкнул ключ снаружи – и по глухому, негромкому стуку с удовлетворением понял, что ключ упал с той стороны двери.
Мне даже не понадобились никакие приспособления для того, чтобы открыть дверь: я просто воспользовался ключом самого хозяина, бесшумно открыл дверь, вошел и так же бесшумно закрыл ее за собой. Теперь я его слышал – он храпел. Лежал лицом вниз на постели и дрых без задних ног…
Но вот чего я никак не ожидал – так это увидеть там девушку.
Потому что рядом с ним лежала девушка, и ее широко распахнутые глаза с ужасом глядели на меня. Она открыла было рот – я быстро приложил палец к губам и поспешно вытащил две золотые монеты из сумки. Она закрыла рот, моргнула, и я жестами показал, что если она будет держать рот на замке – то эти монеты достанутся ей. Она в ответ провела рукой себе по горлу, а потом вопросительно взглянула на своего соседа по постели. Признаюсь, к этому моменту я вдруг заметил, что простыня отнюдь не прикрывает ее обнаженного тела, и хотя было очень темно, и я скорее угадывал очертания ее прелестей, чем видел их на самом деле, в комнате вдруг стало невыносимо жарко, а моя одежда неожиданно стала мне слишком тесна.
Я покачал головой: нет, никто не будет перерезать глотку ее храпящему дружку.
Она молча протянула руку к монетам, и я положил их ей в ладонь, стараясь, чтобы они не звякнули, а потом поднес к губам ее сжатый кулачок и поцеловал загрубевшую кожу суставов. Она вдруг резко вздохнула, и не успел я испугаться, что сейчас она начнет кричать, как она вдруг села и…
…поцеловала меня.
Это было неожиданно и странно, и я должен был бы отстраниться – для этого было много причин, даже если не брать в расчет простой инстинкт самосохранения, но в этом было что-то завораживающее и прекрасное, что манило к себе именно из-за подстерегающих на каждом шагу опасностей. Она была ненамного старше меня, такая теплая, гладкая, женственная, мягкая, – и на миг мне даже пришла в голову шальная мысль: а ведь может быть и так, что он не проснется…
И я не отстранился.
Это не был нежный поцелуй – он был влажным, откровенным и не скрывающим желания – эта девушка хотела меня. И пока ее мужчина храпел и ворочался на своей половине постели, она почти… почти соблазнила меня.
Я оторвался от нее, тяжело дыша, и увидел, как ее бледная кожа сияет в ярком свете луны, проникающем через окно. Я улыбнулся и укоризненно погрозил ей пальцем. Нет. 
Она пожала плечами и, зажав золото в кулачке, легла обратно на подушки. Ее любовник повернулся, закинул тяжелую руку ей на грудь и снова загудел, словно растревоженный улей.
Ворошить этот улей вовсе не входило в мои планы, поэтому я быстро принялся за дело и обшарил все немногочисленные предметы мебели в комнате. Поначалу мне не попадалось ничего ценного: даже клинок его был весьма среднего качества, но потом я обнаружил прекрасный кинжал Капулетти, спрятанный в куче грязного белья. Забрав кинжал, я обратил внимание на закрытый сундук. Он был невелик, но представлял собой, вероятно, самую дорогую вещь в этой комнате, и мне даже пришлось повозиться, чтобы его открыть. Эти мгновения показались мне вечностью, ведь я опасался, что моя сообщница, получив золото, в любой момент может поднять крик и выдать меня. Но она честно соблюдала свою часть нашего молчаливого уговора, и я наконец открыл сундук, в котором…
Там было все, что осталось ему от предков. Я вынул старинный пергамент, тяжелый от печатей, поблескивающих тусклым золотом в лунном свете, – я взял его. Здесь лежали и фамильные драгоценности: тяжелые цепи, несколько драгоценных камней и на самом дне – клинок, неизмеримо дороже и прекраснее того, что он носил каждый день. Мой враг звался Джулиано Роггочо, он происходил из некогда очень богатой и знатной семьи, которая разорилась и пала в недавнем прошлом: я помнил имя Роггочо по семейным преданиям – моя бабушка восседала на останках и их дворцовых дверей… Она наблюдала гибель этого клана и даже – скорей всего – была причиной его гибели и разорения.
У этого человека были причины ненавидеть мой дом – но не было ни единой причины порочить имя моей матери. И за это он должен был заплатить – остатками семейного состояния.
Я забрал цепи, драгоценности и меч, а пергамент с печатями оставил: пусть он радуется своему происхождению так же, как я радуюсь своему.
Закрыв сундук, я послал воздушный поцелуй девице и вскочил на подоконник. Ночь по-прежнему была жаркой и тихой: где-то слева от меня проехала телега, но судя по звуку – это было в нескольких кварталах отсюда. Скорей всего, булочник начинает свой обычный день. Я оглянулся через плечо и посмотрел на свою жертву.
Храп Роггочо внезапно прекратился, он открыл глаза и прямо перед собой увидел меня.
– Скотина! – заорал он. – Вор! Стой!
Он соскочил с постели и нагишом бросился ко мне. Я находился в довольно неудобной позе, с трудом удерживая равновесие, и понимал, что если ему удастся затащить меня обратно в комнату – у меня не будет другого выхода, кроме как убить его. Его и, возможно, девушку.
Я не хотел этого делать. Нет. Я был вором, да. Но не убийцей.
Роггочо тем временем только усложнил мне задачу – он попытался дотянуться до меня, его пальцы схватились за мою маску и сдернули ее.
Теперь мне оставалось только надеяться, что в неверном свете луны, падающем у меня из-за спины, он не смог разглядеть моего лица.
Я высунулся из окна, повис на карнизе крыши и ударил его ногами в грудь так, что он отлетел обратно на постель, где кричала перепуганная девушка. Моментально развернувшись в обратном направлении, одним прыжком я запрыгнул на крышу и побежал по глиняным черепицам. Это было непросто, но хороший вор должен и это уметь, чтобы выжить. Сапоги все время соскальзывали с гладкой поверхности, но сложнее всего было сохранять равновесие, мне пришлось раскинуть руки в стороны, чтобы не упасть, и все равно мне это удавалось с трудом. Крыша была более покатой, чем мне представлялось, одна из черепиц под моей ногой сдвинулась и начала сползать вниз. Я прекрасно понимал, чем это грозит: если упадет одна черепица – остальные поползут вслед за ней. Подтянувшись на руках, я оказался на самом верху крыши, где снова выпрямился и побежал по центральному шву, слыша за спиной тревожные крики. По дороге я спугнул спящую кошку, которая выгнула спину и завыла, протестуя против столь наглого вторжения в ее вотчину, но я только увеличил скорость, чтобы перепрыгнуть на следующую, более низкую крышу рядом стоящего здания. Оттуда я спрыгнул на чей-то балкон, с него уже – на мостовую.
Почти провал. Очень близко. Но все же – успех.
Я утешался тем, что он не мог как следует меня рассмотреть, а даже если он и разглядел какую-то часть моего лица – все равно он никогда не свяжет эти черты с Бенволио Монтекки.
С сумкой, полной трофеев, я отправился к Меркуцио.
Мой друг не спал. Я думал, что застану его в постели, но он был на ногах, одет и беспокойно мерил шагами свою комнату. Когда я влез в его окно, он подпрыгнул, как та кошка, которую я спугнул, схватившись за меч, но при виде меня вложил оружие обратно в ножны:
– Где ты был? Я думал, что сейчас услышу о твоей гибели! Ты что, не придумал ничего интереснее, чем делать это в одиночку?!
Вместо ответа я кинул ему сумку. Он взвесил ее на руке, ругнулся, а потом высыпал мои трофеи на постель. Они были лучше, чем я ожидал, – там, в темной комнате, невозможно было оценить в полной мере их ценность, но сейчас было понятно, что добыча действительно очень дорогая – последние осколки былого могущества и богатства.
Меркуцио присвистнул, взяв в руки рубин размером с яйцо куропатки. Внутри камня словно горел огонь, от которого я вдруг почувствовал дрожь и внезапно понял, что совершил ошибку – непростительную ошибку: от этих драгоценностей трудно будет избавиться незаметно – слишком они яркие, слишком необычные. Как и меч.
– Придется его распилить, – заметил Меркуцио, рассматривая камень. – Хотя, конечно, очень жаль портить такую прекрасную вещь. Смотри, какой горячий насыщенный цвет – как кровь.
– Точно как кровь, – кивнул я. – Нам нужно избавиться от этих вещей как можно скорее.
– И от этого. – Меркуцио взял в руки украденный меч, с восхищением глядя на закаленную сталь лезвия. – Я попрошу знакомого оружейника сделать для него другую рукоять – глупо отказываться от такого великолепного оружия.
– Только если будешь уверен, что твой мастер будет держать рот на замке, – предупредил я. – Если он проболтается – это будет приговор для нас.
– А разве бывает иначе? – Меркуцио открыл потайную дверь в стене комнаты и убрал туда мою добычу, а потом снова закрыл дверцу и повесил цепочку с ключом на шею. – Это займет некоторое время, ты же понимаешь. Даже я не умею творить чудеса – я все-таки не бог криминального мира.
– Богохульник, – сказал я. Он в ответ послал мне воздушный поцелуй. – Неужели ты не ложился спать исключительно из-за того, что переживал за меня? Мне это кажется маловероятным.
Он упал в глубокое кресло, прикрыв глаза рукой с тонкими длинными пальцами. Но мне не нужно было встречаться с ним взглядом – я и так без труда мог все прочитать по его виду.
– Что-то стряслось в твоем греховном раю, любезный братец?
– Что ты можешь знать о грехе? – бросил Меркуцио. – У тебя в жилах вместо крови холодное молоко, ты не знаешь, что такое любовь. А я знаю.
Я невольно подумал о Розалине, но отогнал от себя эту мысль и сказал:
– Кстати, сегодня вечером, пока я искал эти маленькие безделушки, меня поцеловала обнаженная женщина.
Его изумление было настолько велико, что он даже убрал руку с лица:
– Обнаженная?
– Как грешная Ева, – кивнул я. – И она явно хотела большего.
– И?
Я пожал плечами.
– Я подумал, что лучше мне заняться своим делом.
Хотя было, было одно пьянящее мгновенье, когда я склонялся к другому решению, дикому и неразумному.
– Какое разочарование. – Он снова прикрыл глаза рукой. – Надо все-таки поучить тебя обращаться с женщинами. Допустим, мой опыт в этом деле весьма скромен, но все же больше, чем у тебя, бьюсь об заклад. – Друг рассмеялся, но смех его звучал горько. – Кажется, со мной все кончено.
Я сел напротив него, ощутив внезапную тревогу: похоже, дело было не в обычном мрачном настроении Меркуцио.
– Рассказывай, – велел я ему.
– Мой дорогой и уважаемый отец решил, что я летаю слишком высоко и слишком свободно, поэтому нужно посадить меня в клетку, – проговорил он. От горечи, звучавшей в его голосе, у меня мурашки по коже побежали. – Посадить в клетку и запереть, надеть путы и начать приучать к надушенной женской ручке. Но ведь сколько ни приручай сокола – он все равно останется охотником, разве не так? Он должен летать – или умрет.
– К чему эти разговоры о смерти, друг мой? О клетках?
Конечно, его отец, что бы он там ни подозревал, никогда не допустил бы, чтобы о грехах сына узнал кто-то еще: это запятнало бы его собственное имя. Если бы это всплыло – мои похождения показались бы по сравнению с ними пустяком и бессмыслицей.
– Объясню по-другому, проще: я в скором времени буду женат, – произнес он. – Женат и похоронен, связан узами брака и мертв.
Я невольно издал вздох облегчения:
– Но ведь это давно известно, осталось только дату бракосочетания назначить… почему вдруг?..
– Любовь и кровь… ястреб и голубь… дерево и пила – я не гожусь для этого, Бенволио! Я не гожусь – неужели ты не видишь этого?!
Я вдруг понял, что он плачет: он сердито смахнул слезы с лица и посмотрел на меня так, словно это я был причиной всех его несчастий.
– Я причиню ей страдания, этой моей нежной невесте, я ничего не могу с этим поделать – я весь сплошное нарушение правил, понимаешь? Я, конечно, могу притворяться изо всех сил, и она будет стараться – но мы будем только ранить друг друга до крови… кровь – вот чего требуют наши семьи, брачная кровь, девичья кровь, доказательство жестокости любви… Она так юна – она даже не в состоянии понять, кто я такой, что я чувствую, что я знаю о себе. Я буду причинять ей боль – а она в ответ станет причинять боль мне. И все это надвигается на нас быстро и неумолимо, как чума.
Теперь мне все стало ясно.
– Дату назначили, да?
– Два месяца осталось, – с отчаянием в голосе подтвердил мой друг. – Два месяца. И мой друг плачет: мы больше не сможем встречаться… а я ничего, ровным счетом ничего не могу сделать, чтобы облегчить его боль. Теперь все разрушено, сломано, разбито – как мое сердце. Я знаю, я буду причинять этой девочке боль – из мести. Это некрасиво с моей стороны – но одна мысль о ней вызывает у меня отвращение, и я не могу… не могу…
– Бегите, – предложил я и придвинулся ближе, глядя ему в глаза. – Возьмите все деньги, которые мы получили за краденое золото и драгоценности, и уезжайте подальше. Всегда есть выход, Меркуцио. Ты должен его найти.
– Так ты, оказывается, воровал для меня – а вовсе не ради выгоды и чести? – усмехнулся Меркуцио и покачал головой. – Я мог бы бежать, но мой друг… он, я думаю, слишком робок. Верона – вот все, что он знает и любит… кроме меня. Я умолял его бежать со мной – мы могли бы стать пилигримами и отправиться в паломничество, но… но он не сможет. У тебя щедрое, благородное сердце. Я люблю тебя за это, Бенволио, но мое сердце тоже принадлежит этому городу.
– Тогда откажись, – сказал я. – Откажись от этой девушки. Откажись от женитьбы.
– Если я так сделаю – я погублю ее, как если бы ударил ее ножом, – ответил он. – Ты же знаешь, если девицу отвергает жених, это только ее позор. Она будет обречена: это погубит и ее, и честь ее отца.
Он был прав. Мы жили в мире, который основывался на понятиях чести, и нельзя было нарушить обещание без ужасных последствий. Менее порядочный человек, чем мой друг, возможно, наплевал бы на девушку, на ее семью – но Меркуцио не был негодяем. Он не мог позволить себе сделать этот мир, полный печалей и горестей, еще хуже – он скорее принес бы в жертву свою запретную любовь, в которой никому не мог признаться, чем заставил бы страдать тех, кто ни в чем не виноват.
Но от этого ему не было менее больно.
– Если ты передумаешь, – сказал я, – мое золото – твое золото. Знай это.
– Я знаю, – ответил он и пожал мне руку, а потом обнял меня. – Я знаю.
Я пробыл с ним, пока не начало светать, потом выскользнул на сумеречную улицу. Дома меня ждали постель, хорошенько прогретая горячими кирпичами, и сонный слуга, который следил за тем, чтобы я окунулся почти в летнее тепло и проспал до самого утра.
Но мой сон был тревожным: мне снилась кровь, и влажные поцелуи женщины, и свечи, отбрасывающие золотые блики на кожу этой женщины. Темные глаза, которые отталкивали и притягивали одновременно.
Розалина .
Грядущий день нес беду, гибель и смерть.
Неприятности начались с громкого стука в мою дверь. Я спал не больше двух часов, а Бальтазар и того меньше: с трудом разлепив красные от недосыпа глаза, он встал и, зевая, открыл дверь.
– Синьор, вашему кузену нездорови… – он пытался остановить Ромео на пороге, но тот просто отпихнул его и ворвался в комнату.
– Меркуцио! – крикнул он и с силой отдернул полог моей кровати. – Он ушел от меня после мессы, и я заметил, что за ним следят: думаю, что это был слуга из его собственного дома. Вставай же, Бен! Вставай !
Я вскочил, хватая и натягивая то, что попалось под руку, – мятую льняную сорочку, рукава которой знавали лучшие времена. Я не стал тратить время на камзол, натянул поверх сорочки кожаную безрукавку и надел свободные штаны длиной до щиколотки, как у простолюдина.
– Переоденься, – приказал я Ромео. – Никаких цветов Монтекки. Бальтазар, дай ему что-нибудь менее заметное. И побыстрее.
Бальтазар бросился к сундукам, чтобы найти подходящую одежду, а Ромео начал расстегивать многочисленные застежки на своем камзоле Монтекки. Штаны годились – они были темного цвета. Я отобрал у него слишком узнаваемый кинжал и меч и дал ему хорошее, но простое оружие из своих запасов. Мы одевались быстро и в напряженном молчании – все слишком боялись опоздать. Если Меркуцио преследовал кто-то из его врагов, чтобы вонзить меч ему в грудь, – это было одно дело… но если за ним следил кто-то из дома Орделаффи – значит, надвигалась большая беда. Он никогда не позволял слугам таскаться за ним, с самого детства, он с нами объединился и сошелся не только потому, что нам было хорошо вместе – но и чтобы заставить свою семью избавить его от подобного преследования. Было странно и тревожно, что они вдруг почувствовали необходимость следить за его приходами и уходами.
Мы бегом спустились в холл, промчались мимо остолбеневших слуг и уже в дверях столкнулись лицом к лицу с моей сестрой Вероникой и ее вечно хихикающими, хитрыми, испорченными подружками, – они возвращались с рынка. В одной из этих подруг я узнал девушку из семьи Орделаффи, кузину Меркуцио.
Вероника сделала шаг назад и начала обмахиваться веером, а ее подруги таращились на нас, охваченные новым приступом неудержимого хихикания.
– Что ж, – произнесла Вероника, – мне кажется, для костюмированного бала еще слишком рано, почему тогда вы оделись как крестьяне? ..
Ромео оттолкнул ее, и Вероника издала протестующий и гневный писк, когда он скользнул мимо нее. Она в ярости повернулась ко мне, сузив глаза.
– Торопитесь найти своего дорогого дружка? – осведомилась она. Хихиканье тут же прекратилось, как по приказу. – Его семья тоже ищет его. Где бы он мог быть, как ты думаешь? И что бы ему делать таким ранним утром в лесу – почему он там прячется?
Я перевел взгляд с нее на девицу Орделаффи: у нее было остренькое личико, похожее на лисью морду, и злобные глазки. Я схватил свою сестру за плечи и тряс до тех пор, пока у нее из волос не посыпались шпильки с драгоценными камнями.
– Что ты сделала?! – закричал я Веронике. – Что ты сказала?
– Это все грех, – ответила она. – То, что делает Меркуцио. И ты знаешь это. Ты иногда бывал слишком жесток со мной, братец. Око за око – вот мы и в расчете, разве нет?
– Ты готова погубить человека из-за дурацкой обиды?
– Я Монтекки, – заявила она. Подбородок ее был высоко задран, глаза сверкали. – Я не прощаю пренебрежения. Даже с твоей стороны.
Мне следовало бы ударить ее, но я удержался: я и так потратил на нее слишком много времени.
Я выскочил на улицу вслед за Ромео, нагнал его и сказал:
– Он в лесу. В роще.
Мы оба знали это место – место, где Меркуцио проводил свои запретные встречи.
Я молил Господа о том, чтобы сегодняшнее утро стало исключением.

Бог слышит все молитвы и всем отвечает, но иногда этот ответ слишком холоден и безжалостен… Выбегая из ворот города и мчась со всех ног вниз по дороге, я уже понимал, что чуда сегодня не произойдет.
Там, на месте, было уже много людей, в основном в цветах Орделаффи, хотя и обычные зеваки уже собрались поглазеть на представление, которое вовсе не было предназначено для их глаз…
А потом я увидел его …
Он был молод, высок и серьезен, как и подобает будущему священнику, на нем была послушническая ряса – такая же, как была на мне, когда я притворялся монахом рядом с братом Лоренцо. Капюшон был отброшен назад, и было видно лицо – бледное и спокойное, как у мученика.
Он стоял на коленях, руки ему связали за спиной окружившие его плотной стеной мужчины.
Меркуцио не хотел сдаваться. Я слышал звон стали и видел, как он яростно сражается между деревьями, полный отваги и решимости освободить своего друга.
Он потерпел поражение. Но не потому, что ему не хватило мастерства: когда перед ним возник синьор Орделаффи собственной персоной, огромный, с налитым кровью лицом, и жестом приказал солдатам остановиться, а сам скрестил с ним меч – Меркуцио опустил оружие. Он не мог сражаться с собственным отцом. Отец выбил оружие из его рук и отбросил далеко в сторону, а за этим последовал удар кулаком такой сокрушительной силы, что Меркуцио рухнул в грязь.
Ромео рванулся вперед. Я схватил его и держал крепко, до синяков, но сейчас меня это не волновало. Я, как и Ромео, мог бы броситься на помощь другу – но ему уже ничего не могло помочь.
Мы не могли ничего сделать, только стоять и смотреть.
Отец избивал Меркуцио с ужасающей жестокостью, и продолжалось это довольно долго. Но все же он не убил его. Меркуцио еще дышал и даже мог поднять голову от земли, хотя я сильно сомневался, что он видит что-нибудь сквозь потоки крови, которые заливали ему лицо. Отец же удостоверился, что Меркуцио в сознании, и приказал слугам вытереть кровь с его глаз, а потом поставить его на колени, чтобы он видел, что будет дальше.
Затем синьор Орделаффи отвернулся и сказал грубым, полным отвращения голосом:
– Заканчивайте. Быстрее. Давайте уже покончим с этим неприятным делом.
Я никогда не видел этого юношу. Все, что я знал о нем, я знал от Меркуцио, который рассказывал о его доброте, уме и любви к Богу и к науке… Он не сопротивлялся – ни когда ему связывали ноги, ни когда ему накидывали петлю на шею.
Меркуцио пытался его спасти. Я не слышал слов, но я понимал, что он говорит отцу что-то, умоляет сохранить жизнь своему другу, пытаясь вложить в свои слова все красноречие, и дар убеждения, и обаяние… когда голос его зазвучал слишком громко, а мольбы стали достигать ушей посторонних, отец приказал слегка придушить его, чтобы заставить замолчать. Ромео рыдал, глядя на это, а я мог только молиться, чтобы Меркуцио выдержал это. И чтобы я тоже это выдержал, о господи.
Меркуцио не издал ни звука, когда они поволокли юношу к петле.
Его повесили на невысоком дереве. Не знаю, почему меня это вообще задело – что оно такое маленькое, но почему-то именно от этого у меня особенно больно сжалось сердце. Хотя ветка была довольно крепкая, чтобы выдержать его вес, и когда они вздернули веревку, ноги юноши оторвались от земли всего на несколько дюймов, но этого оказалось достаточно: все было бы точно так же, выбери они для казни высокое дерево.
Он очень долго умирал. Чудовищно долго. И Ромео дрожал, словно в лихорадке, и я прошипел ему на ухо: «Если они увидят тебя в таком состоянии – они вздернут и нас с тобой!» Зеваки не испытывали никакого благоговения перед смертью, никакой жалости: они восторженно вопили, когда юношу вешали, и кидали в него камни, пока он дергался и хрипел. Мне отчаянно хотелось убить их, убить их ВСЕХ, но я вцепился в плечо своего кузена с холодной яростью и изо всех сил старался не выдать своих истинных чувств. «У тебя холодное молоко вместо крови в жилах» – так, кажется, выразился Меркуцио, но сейчас у меня в жилах действительно текла не кровь – огонь и пламя, этот огонь сжигал меня изнутри и рвался наружу. Никто из присутствующих не узнал ни меня, ни Ромео, а если бы узнали, то нас не спасло бы даже наше положение: мы были ближайшими друзьями Меркуцио, и в пылу праведного гнева и жажды мести нас точно избили бы до полусмерти или убили бы. Это, конечно, погубило бы семью Орделаффи, но в такие моменты мало кто в состоянии думать о последствиях.
Я боялся, что они повесят и Меркуцио, но его оставили, рыдающего и истекающего кровью, в грязи, царапающего ногтями землю в бессильной тоске, как будто он хотел заживо похоронить себя в этой земле.
Синьор Орделаффи бросил несколько слов своему приближенному слуге, а потом зашагал прочь, в направлении городской стены. Он отер кровь своего сына с рук шелковым платком и швырнул платок в канаву около дороги – один из крестьян бросился поднимать платок: кровь можно отстирать, а шелк стоит дорого.
У слуги был подходящий голос для того, чтобы командовать, – глубокий и уверенный: он громко объявил собравшейся толпе, что преступный грешник, которого только что повесили, подстерег наследника Орделаффи и напал на него, что Меркуцио яростно сопротивлялся, что это преступление должно было быть наказано и теперь каждый из присутствующих может засвидетельствовать, что справедливость восторжествовала.
Все это было шито белыми нитками, но должно было сработать: ведь пролилась кровь, а все христиане прекрасно знают, что кровь смывает любой грех. Репутация Меркуцио, конечно, была запятнана, и я понимал, что теперь его постараются женить на его нежеланной невесте как можно скорее – чтобы избежать слухов и сплетен.
Но все же им придется подождать, по крайней мере, пока он не оправится от побоев настолько, чтобы держаться на ногах.
Понадобилось трое слуг, чтобы поднять Меркуцио и потащить его домой, но не потому, что он сопротивлялся: силы покинули его, осталось лишь безграничное отчаяние. Так много нас с ним связывало – и так мало мы могли сделать для него сейчас. Ничего не могли. И это было чудовищно больно и страшно – смотреть, как его волокут прочь, и понимать, насколько одиноким он себя чувствует.
Орделаффи велели толпе разойтись и ушли, оставив тело повешенного болтаться на дереве, раскачиваемое утренним ветром. Я держал Ромео за плечо до самых городских ворот и отпустил только тогда, когда последние из слуг Орделаффи исчезли из виду.
– Мы должны снять его, – сказал Ромео, вытирая слезы с лица. – Меркуцио не оставил бы его там.
– Меркуцио должен решить это сам, – ответил я. – И они наверняка будут следить, кто посмеет явиться туда. Если мы придем – мы подпишем себе смертный приговор. Лучше иди и попроси сделать это брата Лоренцо – с Церковью они спорить не будут.
Ромео ушел, он был явно рад, что может сделать что-то полезное – это отвлекало его от его горя и гнева. Я же опустился на корточки, прислонился спиной к стене и дышал – просто дышал, пока моя ярость не начала потихоньку успокаиваться и превращаться в какое-то другое, более управляемое чувство.
Я считал, что знаю, что такое человеческая жестокость, но это… это было совсем другое – за пределами добра и зла. Я понимал, что мы все ходим по лезвию бритвы и что наша жизнь хрупка, словно стекло, но эти восторженные вопли при виде агонии, этот смех и радость убийц… звуки, с которыми камни ударялись об умирающее тело… это уничтожило, разрушило что-то очень ценное у меня в душе – что-то, о существовании чего я и не подозревал.
Я не знал, что невинен, пока не утратил невинность.
Я почувствовал внезапную и непреодолимую потребность увидеть Розалину, ощутить тепло ее улыбки, заглянуть в ее темные глаза. Но я знал, что девушка задаст мне вопрос, на который мне было бы тяжелее всего ответить: «Почему ты не пришел на помощь?»
И я ненавидел себя так же сильно, как тех, кто накидывал веревку на шею этого несчастного.
Потому что я был виноват не меньше, чем они.
Брат Лоренцо шел быстрым шагом, вокруг него, словно овчарка вокруг отбившейся от стада овцы, суетился Ромео. Увидев меня, сидящего у городских ворот, он нахмурился и замедлил шаг.
– Бенволио? – Монах протянул мне руку. Я некоторое время смотрел на него отсутствующим взглядом, а потом кивнул и тяжело поднялся на ноги. – Идемте.
– Мы не можем, – сказал я. Во рту у меня пересохло, я сглотнул, но лучше не стало. – Если нас узнают…
– Да, конечно. – Брат Лоренцо понимающе кивнул. – Я понимаю. Я сам позабочусь о бедном грешнике. Идите домой. И не трогайте своего друга – я надеюсь, вы понимаете, что навещать его сейчас – не самая лучшая идея.
Я понимал. Я не был уверен, что Ромео думает так же, но согласно кивнул. Взяв монаха за руку, я заглянул ему в глаза и сказал:
– Пожалуйста, будьте поласковее с… ним. Он умер как храбрец.
– Он умер как грешник, – ответил брат Лоренцо, но в его словах не было упрека или обвинения – только горькое сожаление. – Но грешники тоже могут быть храбрецами. Я совершу отпевание его и похороню – не волнуйтесь. Но отмечать место, где он будет лежать, я не стану – найдутся такие, кто захочет надругаться над его могилой, даже если она будет находиться в ограде церкви.
Он говорил так, как будто знал это, – и он действительно знал.
Я обнял Ромео за плечи, когда он двинулся было вслед за монахом. Мы смотрели, как тот спускается с холма, как останавливается на мгновение перед качающимся телом, молча молится, а потом снимает тело, освобождая шею покойного от петли.
У меня сердце сжалось, когда я увидел, как бережно он обращается с трупом, прижимая его к груди, словно спящего ребенка.
Я повернул Ромео в сторону дома и пошел вместе с ним.
– Клянусь, – произнес он сдавленным, полным слез голосом. – Клянусь, я найду того, кто его выдал. Ведь кто-то сделал это. Ты знаешь, что они сами не выследили бы его.
– Знаю, – ответил я. Мой собственный голос звучал плоско и безжизненно.
И я знал.
Но я не мог сказать Ромео, что это сделала моя собственная сестра, его кузина.
Во имя всего святого – я не мог этого сделать.

Мы провели день вместе, молча, играя в шахматы. Ни один из нас не стал пить, потому что мы оба понимали, что стоит начать – и мы не сможем остановиться, пытаясь утопить в вине свое страдание. Время от времени Ромео произносил что-нибудь очень горькое вроде «Надо было их остановить» или «Ему даже не позволят носить траур», я болезненно вздрагивал от его слов и ничего не отвечал – между нами висела гнетущая тишина.
Когда Бальтазар наконец сказал, очень осторожно: «Может быть, принести вам обед сюда?» – я вспомнил, что наша семья скоро соберется внизу для трапезы и наше отсутствие будет очень заметно – более того, оно будет вопиющим. Меня это не слишком взволновало, а вот Ромео – к моему удивлению – поднялся и сказал:
– Нет. Принеси нам воды – мы умоемся, переоденемся и спустимся.
– Мы пойдем? – спросил я, не сводя взгляда с мерцающего света свечи, стоящей на столе. Я смотрел на нее с того момента, как ее зажгли, а теперь это был маленький огарок. – Почему?
– По той же причине, почему ты заставил меня уйти оттуда, – ответил Ромео. – Потому что Меркуцио наш друг, а друзья Меркуцио должны продемонстрировать сегодня, что они покорные и благовоспитанные сыновья. Семья будет защищать нас в любом случае, но лучше, если у них не будет ни малейшего сомнения в нашей невиновности.
Мой младший, безответственный кузен оказался умнее меня. Если бы не он, я бы скорей всего заперся в своих покоях, прячась от людей и предаваясь невеселым размышлениям, и это наверняка вызвало бы ненужные пересуды – если не среди членов семьи, то среди слуг, которые могли бы разнести сплетни и слухи по всему городу. И очень скоро я тоже оказался бы под подозрением. А мой вольный образ жизни и нежелание жениться только подтверждали бы эти подозрения.
Ромео был прав. Мы должны были явить всем свои спокойные, чисто выбритые, невозмутимые лица и с видимым удовольствием танцевать, когда заиграет музыка.
Я все не мог забыть отчаяние Меркуцио накануне. «Женат и похоронен, связан узами брака и мертв».  Они все-таки женят его? Или родные запрут его в каком-нибудь монастыре, против воли заставив принять монашеский сан?.. Хотя нет, они не посмеют: он старший сын, а значит, его заставят играть по правилам. Его женят, и Меркуцио окажется прав: он будет мучить эту девушку, теперь даже сильнее, чем мучил бы раньше. Семья готова продать ее за положение в обществе – девушек всегда продают или обменивают. Возможно, сейчас, когда репутация Меркуцио так испорчена, семья невесты попробует пересмотреть условия сделки – но замуж ее за него выдадут, причем как можно скорее. Этого будет требовать отец Меркуцио, дабы обелить имя Орделаффи. Мне не хотелось даже представлять себе эту брачную ночь: даже если она состоится, она будет холодной и безжалостной. У Меркуцио в душе не осталось ничего, кроме пепла и пустоты, – и это превратит просто несчастный брак в кошмарный.
Я знал, что моя сестрица будет присутствовать на обеде, и чувствовал болезненное желание придушить ее за пухлую шейку, но все же встал, позволил Бальтазару переодеть меня в подобающее платье и встретился в холле с Ромео, тоже чистым и пристойно одетым. Он мрачно взглянул на меня, кивнул, и мы вдвоем вошли в обеденную залу.
Разговор при нашем появлении стих, но мы, не глядя ни вправо, ни влево, спокойно и с высоко поднятыми головами проследовали к своим местам. Все сидели еще с пустыми тарелками, ожидая нас, и, как только мы сели, слуги тут же засуетились вокруг стола, разнося кушанья и разливая вино. Я не мог бы определить, что именно лежит у меня в тарелке, хотя повара потратили, вероятно, несколько часов на приготовление этого блюда: для меня что суп, что вино, что салфетка имели сейчас одинаковый вкус, а точнее – были одинаково несъедобны.
Я поглощал еду механически, не чувствуя вкуса, и улыбался, когда мне казалось это уместным, и даже вел беседу со своей матерью, которая не спускала с меня тревожного взгляда. Она очень волновалась.
Я старался не смотреть в сторону Вероники и не разговаривал с ней, хотя она сидела неподалеку от меня. Она же, в свою очередь, оживленно шепталась со своей младшей кузиной Изабеллой. Их приглушенный смех бил по моим оголенным нервам, но я старался не подавать виду и улыбался, улыбался, улыбался…
Обед близился к концу, когда заговорил мой дядя:
– Бенволио. – Он уже осушил несколько кубков вина и, поставив локоть на стол, пригубил очередной, а потом кивнул слуге, чтобы тот наполнил кубок до краев.
– Синьор?
– Эта история сегодняшняя… с молодым Меркуцио… – продолжал он. – Я надеюсь, эти слухи о его поведении – неправда?
– Слухи, синьор? – Я уставился на него в недоумении, словно поражаясь, что он считает возможным обсуждать подобные вещи за столом.
Он был все-таки не настолько пьян.
– Неважно, неважно. Я только беспокоюсь за безопасность своего племянника и сына, которые проводили так много времени с этим мальчиком. С вами ведь ничего предосудительного не происходило, не так ли?
Я расхохотался и сам поразился тому, насколько естественно и беззаботно звучит мой смех.
– Мы всегда были образцом добропорядочности, уверяю вас, дядюшка. Я не знаю, что там за слухи ходят, но мне хорошо известно, что наши враги часто пытаются очернить нас в собственных, низменных целях.
– Да, несомненно. Но на этот раз враги ни при чем, – проговорил старший Монтекки. За столом воцарилась такая тишина, что было бы слышно, как муха пролетит. Где-то на дальнем конце стола звякнула вилка о тарелку – и это вызвало со всех сторон шипение, как будто кто-то палкой ткнул в клубок разъяренных змей. – Слухи идут от его домашних.
Я пожал плечами.
– Меркуцио в последнее время сильно не ладит с отцом, вы же знаете. Я думаю, в нем просто говорит желание иметь мужественного и сильного наследника, как у вас, синьор.
Он засмеялся, бросил горделивый и снисходительный взгляд на Ромео, который хранил опасное молчание.
– Ну конечно, конечно, мужественный и сильный духом сын – гордость и опора любого отца, – согласился дядюшка. – Но вам следует быть более осторожными с Меркуцио. Я не хочу думать и говорить о нем плохо, но ваша собственная репутация может тоже пострадать от этих пересудов.
– Этого не случится, – успокоил я его. – Потому что это все ерунда и бессмыслица. И потом – Меркуцио скоро женится.
Дядюшка Монтекки был, видимо, менее пьян, чем могло бы показаться, учитывая количество выпитого им вина, потому что он обратил взгляд к Ромео и, все еще улыбаясь мне, спросил:
– Ромео? То, что говорит Бенволио, – правда?
– Разве мой кузен когда-либо был замечен во лжи? – ответил Ромео. – Раня моего брата, вы раните меня, и я истекаю кровью.
– Погоди-ка, несмотря на всю мою любовь к вам, вы все-таки не братья.
Нет, ибо если бы родился от него – я был бы наследником: факт, который заставлял Монтекки сильно нервничать. Наследники погибали от рук своих кузенов много раз – и таким образом появлялись новые наследники.
– Он мне как брат, – с вызовом настаивал Ромео. – Мы росли как братья, мы братья по духу и по нраву. Называя его лжецом, вы называете лжецом меня.
– Попридержи язык, сын мой, я спросил только из любви, – произнес Монтекки.
Ромео накинулся на свою жареную дичь с такой целеустремленной свирепостью, что я невольно подумал, что ему хочется разорвать кого-нибудь своими руками и что куропатка для этого случая все-таки самый безопасный вариант.
– Что ж, теперь все ясно. Дорогая супруга, не пора ли нам удалиться и предоставить молодежи возможность развлекаться самим?
Он встал, и синьора Монтекки тут же встала и покорно последовала за ним: она должна была это сделать, независимо от того, насытилась она или все еще голодна. Я вдруг задумался: всегда ли она была так безропотна и покорна? Конечно, нет. Конечно, когда-то она была молода и пылала огнем собственных желаний и стремлений. Ведь девушки тоже о чем-то мечтают, верно? Я понятия не имел, о чем они могут мечтать, но мне почему-то казалось, что точно не о том, чтобы провести свою жизнь в подчинении, вечно стоя у кого-то за спиной и терпеливо снося все без единого слова жалобы.
Некоторые женщины создавали свой собственный мир – как моя бабушка.
Некоторые, как моя мать, оказывались пойманными в ловушку, как муха в янтаре, и не имели возможности из нее выбраться.
Но я никогда не мог понять, к какому типу относится моя тетушка.
Мы закончили обед, Ромео и я, так старательно изображая хорошее расположение духа, как будто от этого зависели наши собственные жизни. Я оставлял краденое в апартаментах Меркуцио. Если бы он хотел подставить меня – он мог бы сделать это с легкостью. Ведь он видел нас там, в лесу, я знал это. Он знал, что мы смотрели, как умирает его друг, – и не сделали ничего.
Я даже не сомневался, что он нас ненавидит.
Как я ни старался, мне не удалось все-таки избежать ссоры с Вероникой. Она и наша глупая кузина вышли вслед за нами из столовой – причем, судя по всему, нарочно, и я не мог не услышать шепот, в котором упоминалось имя Меркуцио, а потом – визгливое, пронзительное хихиканье, и это проломило ту хрупкую броню, которая не давала вырваться наружу моей ярости.
Моя сестрица, занятая болтовней, не замечала меня до тех пор, пока не стало слишком поздно: я схватил ее за шею и затащил в темную нишу, а Ромео повлек кузину дальше по коридору, крепко держа ее за руку.
– Хватит! – проговорил я таким голосом, что она должна была возблагодарить небеса за то, что еще жива. – Если я услышу еще хоть раз его имя…
– То тогда ты что ? – Она схватила меня за руку, щеки ее пылали. – Ты ударишь меня, как Ромео? Или ты изобьешь меня, как отец избил Меркуцио? Ты думаешь, тебе позволят меня трогать?! Я ценность, товар. А ты – что ты такое? Лишний Монтекки низкого качества. Тебя даже нельзя продать за приданое.
– Сегодня повесили того мальчика, а Меркуцио заставили смотреть на это, – я говорил тихо, чтобы никто, кроме нас, не услышал. – Кто-то шепнул лишнее не в то ухо. И я знаю, что это ты, Вероника, я точно знаю!
– Ах, вот как? – На ее пухлых губах теперь играла усмешка, и она начала расправлять кружева вокруг шеи и на груди. – А я слышала, что донес на них кое-кто другой. Тот, кто случайно увидел этих двоих голубков прямо за церковью. Кто-то, на кого ты никогда бы не подумал, ручаюсь.
Я не понимал, о чем она говорит, и сжал ее шею сильнее. В глазах ее мелькнула паника, но тут же уступила место привычному высокомерию.
– Объяснись, – потребовал я. – У меня нет времени на эти игры, и ты знаешь – терпение мое не безгранично.
– Это Капулетти, – заявила Вероника. – Девица Капулетти – она пожаловалась самому епископу, что стала невольной свидетельницей противоестественной связи. По крайней мере, так говорят.
– Которая из девиц Капулетти? – Я не верил ей. Я не хотел ей верить, но она, похоже, говорила правду – в глазах у нее появилась торжествующая искра.
– А та, о которой все время блеет Ромео, – произнесла Вероника. – Та, которая собирается в монастырь. Розалина. А мы просто подхватили.
Я отшатнулся от нее, как от огня. Как я хотел, чтобы она лгала! Как не хотел верить, что Розалина, именно Розалина была тем человеком, который совершил такой безжалостный и бессердечный поступок! Но она слишком благочестива, думал я. Она хочет посвятить свою жизнь Церкви. Она не знала Меркуцио. И все, что она видела, это нечто ужасное, греховное и порочное, совершаемое в темноте. И это оскорбило ее…
Но мне было плохо от этого. Очень плохо.
– Ты лжешь, – сказал я. – Ты, маленькая дрянь с низкой и подлой душонкой, ты лжешь. Это ты пожаловалась епископу, а теперь сваливаешь все на Капулетти.
Ее губы искривились в довольной ухмылке. Моя дьявольски умная сестра так хорошо умела играть словами.
– Твой дружок своим поведением всегда подвергал опасности дом Монтекки, – проговорила она. – Его должны были поймать – рано или поздно. А теперь он ненавидит Капулетти за то, что те его предали, ненавидит по-настоящему, хотя раньше относился к нашей вражде как к игре в шахматы, бескровной и увлекательной. Я оказала тебе услугу, братец, привязав его к нам еще крепче. И я оказала услугу ему. Не думаю, что бабушка будет против. Это ведь была ее идея.
От такой жестокости у меня захватило дух… Старая ведьма приказала выдать тайну Меркуцио, использовать Капулетти в качестве козла отпущения и тем самым привязать несчастного Меркуцио еще крепче к Монтекки! Политика во всей своей грязной красе.
– Железная Синьора, может быть, и отдала приказ, – скорее прошептал, чем сказал я. Я с трудом сам различал собственные слова, потому что их заглушала пульсирующая у меня в голове кровь, а перед глазами у меня стояла красная пелена. – Но ты… тебя же использовали как марионетку, сестрица.
Вероника взмахнула руками с деланым равнодушием:
– Я женщина. Я должна привыкать к тому, что меня используют.
– Ты не женщина. Ты ребенок, играющий в игры, которых не понимаешь.
– Я в большей степени женщина, чем ты мужчина, Бен! У меня уже год как начались месячные! И скоро я выйду замуж и окажусь в постели с мужчиной, и тогда я смогу еще больше сделать для нашего дома. А какая польза от тебя, а? Лишний мальчик!
Она оттолкнула меня, догнала свою маленькую кузину, и они вдвоем направились вниз по коридору, шелестя шелковыми юбками и оставляя после себя облако цветочного аромата.
Как сладко пахло это зло…
– Из-за чего была ссора? – спросил Ромео, когда я вернулся к нему. – Это из-за Меркуцио?
– Из-за подлости, – ответил я. – Однажды она обязательно испытает на собственной шкуре, как это больно.
Это прозвучало так мрачно, что Ромео взглянул на меня с тревогой.
– Сегодня вечером я тайком проберусь к Меркуцио, чтобы узнать, все ли с ним в порядке.
– Я пойду с тобой, – сказал Ромео.
И я не нашел в себе сил ему отказать.

Проникать незаметно в покои Меркуцио было для меня уже привычным делом, но в этот раз со мной был Ромео, а он не владел этим искусством в той же степени, да и охрана дома Орделаффи была усилена в связи с обстоятельствами. Мы справились с задачей, но это оказалось нелегко. Наконец мы ввалились, потные и дрожащие, в окно комнаты Меркуцио, где было темно и тихо. Не горел ни один светильник. Не было вообще ни следа жизни.
– Они увезли его! – воскликнул Ромео взволнованно. – Бен, они его увезли!
– Боюсь, что хуже, – ответил я.
Найдя на подоконнике огарок свечи, я зажег его – свет был тусклый и неверный, но его было достаточно… и нашел груду окровавленной одежды Меркуцио на полу, она была брошена бесформенной кучей – значит, слуге даже не дали возможности побыть с ним. Дорожка из капель крови начиналась от этой кучи. Ромео взял свечу и пошел за мной следом, держа ее повыше, чтобы я не сбился с этого слабого следа, который привел нас сначала к пустующей постели, а потом – к лежанке, где обычно, в лучшие времена, приклонял голову слуга Меркуцио.
Сегодня же на ней скорчился наш друг.
О нем никто не позаботился – ему даже первой помощи не оказали. Он лежал в пропитанном кровью нижнем белье, лицо его распухло до неузнаваемости. Мы с Ромео не могли поначалу вымолвить ни слова при виде этого зрелища, а потом я взглянул на своего кузена – он кивнул, зажег еще одну свечу от первой и, оставив мне ее, отошел. А когда вернулся, в руках у него был таз с водой и полотенце. Вода была ледяная, но хотя бы чистая, и полотенце тоже. Меркуцио застонал, когда мы помогли ему сесть и прислониться к стене, но не сопротивлялся, пока я промокал мокрым полотенцем засохшую кровавую корку у него на лице – у глаз, носа, рта.
Умытый, он не стал выглядеть лучше. Глаза у него настолько заплыли, что он едва мог открыть их, нос, судя по всему, был перебит, и хотя ему каким-то чудом удалось сохранить зубы – один все-таки был выбит. Два пальца на руке были сломаны, и Ромео поддерживал их, пока я накладывал повязку.
Когда Меркуцио наконец заговорил, речь его была медленной и невнятной, а голос звучал хрипло и глухо:
– Вы оставили его там? На дереве?
– Не беспокойся, – ответил я. – Брат Лоренцо сделал все, что полагается в таких случаях, чтобы он упокоился с миром.
– Он был очень храбрый, – проговорил мой друг, который словно находился далеко отсюда, очень далеко, и слова его как будто долетали сюда, но еле слышно. – Ты видел, Бенволио. Он так мужественно держался, когда они его схватили.
– Да, он был очень храбрый, – согласился я. Мне внезапно стало трудно говорить, и я почему-то стал смотреть по сторонам, отводя взгляд от его разбитого лица. И в то же время понимал, что оно, это лицо, только слабое отражение той боли, которая сжигала моего друга изнутри. – Самый храбрый.
– Я хотел умереть вместе с ним, ты же знаешь.
– Знаю, – сказал Ромео, когда я промолчал. – Ты сражался за него, Меркуцио.
– И я никогда не перестану сражаться за него, – произнес Меркуцио все тем же глухим, бесчувственным, мрачным голосом. В его голосе не было слышно смирения и признания своего поражения – напротив: это была констатация факта, настолько убедительная сама по себе, что она не требовала уже никаких дополнительных интонаций. – Я найду того, кто выдал его. И я отомщу. Я отомщу, даже если сам дьявол встанет между нами и попытается мне помешать.
Я почувствовал, как по спине у меня побежали мурашки: я понимал, что он говорит серьезно. Он будет, словно терьер, рыть землю носом, пока не выгонит из норы крысу и не уничтожит ее.
Но этой крысой была моя сестра. А за ней стояла моя бабушка.
Его врагом были Монтекки.
Над нами нависла огромная беда, и я чувствовал ее неотвратимость, как чувствуешь дыхание надвигающейся бури. «Лучше бы отец отослал его из города», – подумал я. Это была ужасная, предательская мысль, но это было правдой.
– Давай-ка. – Ромео подставил Меркуцио свое плечо, чтобы помочь ему встать. – Хороший кубок вина, постель и холодные компрессы для твоих ран ждут тебя.
– Из тебя получилась чудесная мамочка, Ромео, – проговорил Меркуцио и засмеялся.
Его смех был ужасен – как будто камни гремели в пустом кубке, но он смолк, как только Меркуцио устало опустился на постель. Я принес вина, а Ромео – компрессы. Когда я вливал вино в разбитые губы моего друга, он схватил меня за запястье и крепко сжал.
При этом он даже не заметил, что причиняет боль себе и мне:
– Умоляю тебя, Бенволио, не оставляй меня сегодня ночью одного, а то я могу счесть кинжал лучшим другом, чем ты.
– Ты часто говаривал, что мои шутки острее, чем любой кинжал, – ответил я и выдавил из себя улыбку, хотя не думал, что он сможет увидеть ее через свои распухшие веки. – Так что нет никакой нужды совершать столь невыгодный обмен.
– Мы никогда не оставим тебя, – быстро вмешался Ромео. – Я даю тебе слово Монтекки.
Он сказал это с такой искренностью, что я вздрогнул. Какую цену теперь имеет слово Монтекки?
– Я скорблю вместе с тобой, Меркуцио.
– Скорбишь… – повторил Меркуцио и медленно, тяжело вздохнул. – Скоро, очень скоро будет много скорби, столько, что в Вероне не останется никого, кто не отведает этого горького напитка из слез, отчаяния и ненависти.
– Давай подумаем об этом завтра. – Голос Ромео звучал испуганно, и мне тоже было страшно. – Сегодня тебе надо отдыхать и поправляться.
– Завтра и все дни потом, – согласился Меркуцио. Он снова вздохнул, как будто испуская дух, и слабо и жалобно охнул, когда Ромео прижал холодный компресс к его разбитому глазу. – Все завтра. Мои враги – завтра, кровь – завтра, несчастье – завтра. А сегодня принадлежит мертвым.
Я дал ему выпить немного вина и смотрел, как дрожь, которая била его тело, потихоньку стихает и он расслабляется на мягких перинах. Когда наш друг наконец уснул, Ромео взглянул на меня и спросил тихим шепотом, чтобы не разбудить Меркуцио:
– Как ты думаешь, это Капулетти виноваты в том, что произошло с ним?
Он не мог слышать обвинений Вероники и сам додуматься до такого не мог – он видел только, что мы ссорились.
– Я думаю, кто бы это ни был – скоро это выяснится, – ответил я.
Я ненавидел свою сестру, боялся этой эгоистичной, холодной дряни, но все же в ней текла моя кровь, она была членом моей семьи. Я должен был лгать о ней. Я должен был лгать, чтобы защитить семью Монтекки и чистую, невинную душу Ромео… и все же я не смог заставить себя соврать.
– Правда как кровь – всегда найдет выход.
Я снял ключ с шеи Меркуцио, дернул дверь и выяснил, что покои Меркуцио заперты снаружи. Это было хорошо. Значит, синьор Орделаффи обрек сына истекать кровью и зализывать раны в полном одиночестве как минимум на всю ночь: никто, даже самый преданный из слуг Меркуцио, не мог проникнуть сюда. Ромео с постели смотрел, как я открываю секретную дверцу в помещение, где Меркуцио хранил драгоценности, золото и меч, которые я украл накануне; их я сложил в кожаную сумку.
– Куда ты собираешься? – спросил Ромео свистящим шепотом, когда я вскочил на подоконник и осматривал улицу внизу. Была как раз та пора ночи, когда даже самые отъявленные бандиты отправляются спать на свои соломенные подстилки. – Ты же обещал ему, что не уйдешь!
– Я вернусь, – пообещал я и поднял сумку, показывая ему. – Если они обыщут комнату и найдут это – повесят и его, и нас. Я унесу это в надежное место. Если Меркуцио проснется – скажи, что я пошел облегчиться. Это будет довольно правдоподобно.
Я выскользнул в окно до того, как кузен успел возразить, спустился по стене вниз и быстро и неслышно побежал по пустым улицам к общественным уборным, которые располагались около реки. Это было грязное место, и как я ни старался ступать легко – земля была слишком мягкой и влажной и воняла отходами и гнилью, но это было даже к лучшему.
Зайдя в отхожее место, я задержал дыхание – вонь была просто невыносимая. Я привязал тонкую веревку – одну из нескольких, что я всегда носил при себе, – к ремню сумки и опустил сумку в вонючую жидкость, а конец веревки привязал к ржавому крючку за сиденьем. Я уже прятал здесь раньше вещи, и все они оставались в полной сохранности. Ни одному нормальному человеку не придет в голову искать драгоценности в отхожей яме. Так что они будут здесь в безопасности до тех пор, пока я не заберу их – или не заберу. Меня сейчас не слишком волновала их судьба – главное было, чтобы в случае чего подозрение не пало ни на Меркуцио, ни на меня.
Я вернулся в дом Орделаффи еще до того, как заря окрасила нежным румянцем небо, и проник внутрь с куда большей легкостью, чем когда надо было тащить за собой Ромео. Мой кузен спал, положив голову на подушку рядом с Меркуцио, лицо которого все еще было обложено компрессами. Я скинул грязные сапоги и оставил их в куче разорванной, окровавленной одежды Меркуцио, а сам нашел в сундуках моего друга пару других, подходящих мне по размеру. Затем я сменил компрессы, выпил вина и отдал дань своей собственной усталости – пока не услышал, как в замке поворачивается ключ.
– Эй! – шепнул я и разбудил Ромео подзатыльником. Он резко выпрямился, дико вращая спросонья глазами. – Под кровать! Живо!
Он отбросил в сторону стул и скользнул под кровать, а я метнулся к противоположной стороне кровати и едва успел заползти под нее и прикрыть нас краем простыни, как дверь открылась и раздались тяжелые шаги – кто-то шел прямо к нам по скрипучим деревянным половицам. Никто из слуг не мог так ходить – с такой уверенностью и достоинством. Я чуть отодвинул простыню, и этого хватило, чтобы увидеть дорогие кожаные туфли с блестящей золотой пряжкой.
Синьор Орделаффи долго смотрел на своего сына, а потом подвинул к кровати стул – тот самый, на котором только что спал Ромео, – и сел. Меркуцио заворочался в постели, и пыль посыпалась прямо мне в лицо. Мне даже пришлось зажмуриться: пыль забиралась мне в нос, и я очень боялся чихнуть – и что Ромео чихнет, но нам обоим удавалось сохранять абсолютную, гробовую тишину.
Синьор Орделаффи наконец произнес:
– Итак, ты дожил до рассвета. Полагаю, это свидетельствует о том, что даже Господь не хочет принимать тебя.
Голос Меркуцио был хриплым и слабым, ведь гортань и нос у него опухли:
– И о том, что мой отец не испытывает ко мне никакой любви.
– Ты сам виноват, что оказался в таком положении, ты сам дошел до этого, вступив на грязную дорожку. Но я умоляю тебя принять следующее предложение: оставь свои гибельные, греховные извращения и возвращайся к порядочной и правильной жизни в своей семье. И дважды я предлагать тебе свое прощение не буду.
– Прощение? Да разве, синьор, я уже не получил вашего прощения, если кулаки – это любовь, а удары – это поцелуи? Вы говорите о порядочности? Порядочность – это веревка у меня на шее. Жалость – это битое стекло в моей постели. А семья… семья это сборище полных ненависти демонов.
Голос у него был как у безумца. Кровать скрипнула и просела, когда он перекатился на другую сторону, подальше от отца.
– Мне ничего этого не нужно.
– Ты напрашиваешься на еще одно наказание!
– Нет, я не напрашиваюсь. Даже если вы ненавидите меня – я ваш сын и наследник. Убьете меня – убьете свое собственное имя.
– А зачем мне наследник, который никогда не оставит наследников после себя?! – Синьор Орделаффи отодвинул стул и вскочил в негодовании. Я видел, как заметались тени по комнате. – Ты женишься на девушке, когда вернешь себе достойный вид, и ты сделаешь ей ребенка. И с этих пор я больше ничего не хочу иметь общего с тобой. Ты мне не сын – только по необходимости. И я никогда больше не заговорю с тобой.
Он вышел и с треском захлопнул за собой дверь. Я услышал, как скрежещет металлическая скоба замка.
Мы с Ромео выползли из-под кровати, и я наконец смог сдуть серую пыль с лица и откашляться. Меркуцио снял с лица примочки – лицо его было уже не таким опухшим, но синяки потемнели и расцвели разными оттенками синего. И все же он стал более похож на человека.
Но при этом он выглядел… другим.
Больше не было веселого, живого, обаятельного остроумца, которого я знал всю свою жизнь. Этот человек передо мной был старше – из-за взгляда, в котором отражалось пережитое страдание, и из-за упрямо и жестко сжатых губ, разбитых в кровь.
– Вы остались, – сказал Меркуцио. Голос его по-прежнему был далеким, но все-таки менее равнодушным, чем вчера. – Я люблю вас за это. Но если вас обнаружат в моей компании здесь – вас тоже обвинят. Я слишком ядовитый друг – я отравляю все, к чему прикасаюсь. Умоляю вас – уходите и не возвращайтесь. Когда я наконец женюсь и надену супружеское ярмо – тогда я смогу видеть вас снова. Но не раньше.
– Меркуцио… – Серьезное, красивое лицо Ромео выражало искреннее беспокойство. – Ты говорил о кинжалах как друзьях прошлой ночью. Скажи, что ты не станешь водить с ними слишком тесной дружбы – во имя той любви, что мы испытываем к тебе.
– Кинжал – это единственный друг, которого я не могу отравить. Даже моя кровь не может причинить вреда хорошей стали. – Меркуцио покачал головой, хотя, по всей видимости, ему было больно делать это. – Не бойтесь, я не доставлю ему такого удовольствия – видеть меня надежно похороненным. Нет, я буду отравлять ему существование еще долго, этому несчастному человеку, который осуждает грех и сам приказывает убивать. Я накажу виноватых – вот увидите. Я сделаю это, даже если для этого мне придется принести чью-то отрезанную голову на блюде – как случилось с Олоферном.
Я хотел бы порадоваться за него, пожелать ему успеха – но я очень боялся, что блюдо, на которое он положит эту голову, будет из дворца Монтекки. Мои сестра и бабушка стояли у истоков этой трагедии, и та волна, которая поднималась, грозила смыть с лица земли все, что попадется ей на пути.
И я совсем не был уверен, что эта волна не накроет нас с головой.

ИЗ ТАЙНОГО ДНЕВНИКА МЕРКУЦИО  
Прошло всего несколько недель после безвременной гибели моего друга. Его тело еще не истлело, а никто уже не помнит о нем. Я достаточно оправился, чтобы теперь обедать в зале вместе со всеми. Отец не замечает меня, и он будет хранить это молчание до конца своих дней, я знаю это. Никто не обращает внимания на мое лицо или на мой сломанный и теперь кривой нос. Никто не спрашивает, как я себя чувствую. Я – призрак за столом, такой же мертвый, как и тот, кого они убили. 
Никто не помнит его имени. 
Никто не думает о нем. 
Пусть все они сгорят в аду. 
Это случилось почти месяц назад. Синяки на моем лице прошли, и зеркало теперь показывает мне другого, нового человека – незнакомца с тяжелым взглядом и жестоким изгибом губ. Отец вырвал мне сердце из груди – и теперь там остались только кипящая кровь и безжалостная жажда мести. 
Мой слуга Элиас приносит мне слухи и сплетни, и я внимательно и жадно слушаю их – так же внимательно и жадно, как когда-то рассматривал сокровища, которые приносил мне Принц Теней. Все, что нажито путем продажи трофеев моего дорогого друга, надежно спрятано. Я хотел пустить их на побег и начало новой, невозможно прекрасной жизни, но моего друга больше нет – и никакое золото не поможет его вернуть, поэтому золото теперь станет средством для добывания сведений и орудием мести. 
Сегодня Элиас рассказал мне, что это кто-то из Капулетти выдал нас. Я верю. И ненавижу Монтекки почти так же сильно: я понимаю разумом, что ни Ромео, ни Бенволио ничего не могли сделать, но знать, что они видели его смерть, видели мое унижение – это очень тяжело. Я слушаю о том, что виноваты Капулетти, – и невольно думаю, что если бы я не дружил так тесно с Монтекки, то ничего этого бы не произошло. 
Моя вина. Опять моя вина. 
Я каждую ночь молюсь о прощении. Я молюсь, чтобы мой друг походатайствовал там обо мне, но я не прошу о прощении: мне не заслужить прощения, я это знаю. 
Все, что у меня осталось, – это жажда мести. И я отомщу, чего бы мне это ни стоило. А мне уже отомстили – самым ужасным образом, какой только можно придумать. 
Я женат. 
Она вызывает у меня отвращение, хотя я должен был бы жалеть ее – ведь и она не по своей воле попала в эту паутину, как и я, но жена – символ всего того, что я потерял. И я ненавижу ее. Наш брак приносит ей только слезы. Я говорю ей, что, как только она забеременеет моим ребенком, мы перестанем друг друга мучить. Мы оба цепляемся за это обещание обоюдного одиночества. 
Люди говорят, что любовь жестока, но не чувствовать любви – вот что в тысячи раз более жестоко. 
Я видел Принца Теней на рынке сегодня, но скрылся от него. Я знаю, что он хотел последовать за мной, но я был в компании каких-то пьяных молодцов, а мой серьезный друг предпочитает уединение и умеренность. Интересно, занимается ли он по-прежнему воровством и если да – то где он прячет свою добычу (даже здесь, в своем тайном дневнике, я никогда не напишу его имени – я слишком многим обязан ему). 
Сегодня Элиас привел мне священника. И должен был исповедовать меня, но вместо этого я сам получил от него признание: он признался мне, что это Розалина Капулетти, эта будущая монашка, показала на нас пальцем и пробудила гнев моего отца. 
Этого доказательства мне вполне достаточно. 
Горничная моей супруги донесла мне, что жена тайно ходит к ведьме и та дает ей зелье для пущей плодовитости. Она мечтает о ребенке так же сильно, как и я, и по тем же самым причинам – ведь это освобождение для нас обоих из того ада, в котором мы живем. 
Я заставил горничную рассказать мне, где живет ведьма, и на следующий день отправился к ней. Ведьма, конечно, пришла в ужас при виде меня – она испугалась, что я ее выдам: заниматься подобными делами равносильно тому, чтобы подписать себе смертный приговор, – но я вовсе не хочу выдавать ее секреты. Я швырнул на стол золото, целую гору, и велел ей продолжать давать моей жене зелье, и побольше, и любые другие травы, которые помогут ей забеременеть. А еще… еще я приказал ей наложить для меня проклятие кое на кого. Ужасное проклятие, смертельное проклятие. И к моему великому удивлению, выяснилось, что у этой юной колдуньи был кузен и что именно ее кузена я так нежно любил. Она приехала в Верону, чтобы выяснить причины и обстоятельства его гибели. И когда услышала, кто я такой, конечно, только счастлива была мне помочь. 
Я долго размышлял над тем, какой должна быть моя месть. 
Одним клинком можно вспороть несколько животов, но этого недостаточно. Нет, мне нужно уничтожить Капулетти, стереть их с лица земли, чтобы и следа от них не осталось, а потом уже можно заняться и отцом с его вассалами. 
Проклятие любви, насланное моими собственными руками. Проклятие любви – на дом виновного. 
Пусть они пируют на смертном одре любви – как вороны пируют на падали. 
Возможно, я сошел с ума. Я даже написал стихи о своем безумии, они о Королеве Маб. 

Она родоприемница у фей, 
А по размерам – с камушек агата 
В кольце у мэра. По ночам она 
На шестерне пылинок цугом ездит 
Вдоль по носам у нас, пока мы спим. 
В колесах – спицы из паучьих лапок. 
Каретный верх – из крыльев саранчи. 
Ремни гужей – из ниток паутины, 
И хомуты сверчка накручен хлыст из ленты. 
Комар на козлах – ростом с червячка, 
Из тех, которые от сонной лени 
Заводятся в ногтях у мастериц. 
Ее возок – пустой лесной орешек. 
Ей смастерили этот экипаж 
Каретники волшебниц – жук и белка… 
Она в конюшнях гривы заплетает 
И волосы сбивает колтуном, 
Который расплетать небезопасно… 

Я думаю, это Маб наслала на меня безумие. Но меня это больше не беспокоит.
ПРОКЛЯТИЕ НА ДОМ КАПУЛЕТТИ.
ПРОКЛЯТИЕ НА ДОМ ТОГО, КТО ВЫДАЛ НАС.
Пусть Королева Маб нашлет безумие на всех нас. 

Глава 3

Трагического происшествия как будто никогда и не случалось – ничто больше не напоминало о нем, если не считать сломанного носа Меркуцио. Синяки на лице моего друга рассосались, а остроумие вернулось – только привкус у его острот был теперь горький. И я не мог его в этом винить.
Его женили, со всей необходимой пышностью, на застенчивой юной девице. Мы с Ромео сопроводили Меркуцио к супружескому ложу и уложили его рядом с молодой женой – странная и ужасная обязанность, когда знаешь то, что знали мы. Но, по крайней мере, мы были избавлены от необходимости подслушивать за занавесками, хотя некоторые слуги обязаны были делать и это.
Правда, вместо этого я снова вынужден был выслушивать вечное полупьяное нытье Ромео о красоте женщины, имени которой он не называл, но, разумеется, я понимал, что речь идет о Розалине Капулетти. Она, само собой, на свадьбе Меркуцио не присутствовала: нога Капулетти не ступит там, где есть Монтекки. И все же ее незримое присутствие ощущалось все время и везде.
Ромео принес домой слух, что это Розалина была тем человеком, кто раскрыл тайну Меркуцио. Он был в трауре – но он простил ей эту женскую слабость, чем, несомненно, нарушил планы моей бабушки. Я следил за тем, чтобы он не писал стихов и не ошивался рядом с ней, но мне начинало казаться, что кузен никогда не избавится от этого наваждения. Ромео раньше не отличался постоянством в любовных делах, и я всерьез беспокоился, как бы это чувство не разбило ему сердце и не заставило его наделать действительно больших глупостей.
Я продолжал воровать. Вынужден признаться: на меня так сильно давило знание, что моя родная сестра – жестокая предательница и виновница несчастий Меркуцио, что в этот период Принц Теней еще чаще стал появляться на улицах Вероны. Я составил целый список своих потенциальных жертв, и вечерами – почти каждый вечер – я боролся со своими демонами и чувством вины, ускользая из комнаты и принося страдания тем, кто заслуживал их еще больше.
Я выкрал письмо, написанное женой слуги Орделаффи, одного из палачей, в котором та признавалась, что ее муж имеет склонность к противоестественным утехам, а еще – что было куда более интересно – в том, что он ворует у хозяина. Это признание тут же было подброшено верному телохранителю Орделаффи, который вскоре передал его своему господину. Слугу избили и вышвырнули на улицу, забрав у него все имущество. Я наблюдал за этим из безопасного укрытия. Сладкое чувство мести слегка горчило – вместе с негодяем на улице оказались и его ни в чем не повинные жена и дети, которые в одночасье стали нищими.
Я наведался следующим же вечером в уличный нужник и извлек из клоаки нестерпимо воняющую сумку, полную краденого золота и украшений. Драгоценности и меч были слишком узнаваемы, а вот золото я переложил в чистую тряпичную сумку. Я нашел несчастное семейство изгнанного слуги, которое ютилось в какой-то дыре в вонючем переулке, дрожа от холода. Отец семейства после пережитых побоев, похоже, был при смерти – это меня не слишком расстроило, но вот неприкрытое отчаяние его жены и детей, которые не были ни в чем виноваты…
Я знал, что они не смогут рассмотреть мое лицо в полумраке серых сумерек, а даже если бы и могли – все равно шелковая маска надежно скрывала мои черты.
– Синьор! – воскликнула женщина, падая на колени возле стоящей на камнях маленькой жаровни, где она готовила что-то, подозрительно напоминающее крысу. – Синьор, умоляю вас, во имя Господа нашего всемогущего – не убивайте нас…
Я швырнул сумку на булыжную мостовую рядом с ней. Сумка раскрылась, и золотые монеты, словно в сказке, хлынули в ее грязный подол. Она ахнула и отшатнулась, словно монеты могли превратиться в змей… но они не превратились, и она вернулась на место, не сводя с них глаз и все еще открыв рот от изумления. Слезы блестели в ее распахнутых глазах.
– Это не для него, – проговорил я. – Он заслуживает то, что получил. Возьми детей и беги.
Женщина затрясла головой, но я знал, что, когда она соберет монеты в сумку и затянет на ней веревку, – она сделает то, что я велел. Ее муж умирал. Она должна была бы остаться рядом с ним и проводить его в последний путь, но из ее письма я знал: между ними не было ни капли любви, и его смерть освобождала ее для новой, лучшей жизни.
Вдовам часто жилось куда лучше, чем женам.
А вот другой злодей – Тибальт Капулетти – по-прежнему расхаживал по городу, распустив хвост, словно павлин, даже более наглый и самоуверенный, чем обычно, и я с трудом сдерживался, чтобы не проучить его – оставить ему на память пару шрамов, а еще лучше – отправить к праотцам.
И моя сестра Вероника как ни в чем не бывало готовилась к свадьбе, к счастливому событию, которое означало, что мы наконец избавимся от нее навсегда и что мне отныне не слишком часто придется видеть ее жестокую ухмылку. Мне очень хотелось отомстить ей за смерть Томассо, но ее кровь, да и ее пол, защищали ее от моего гнева.
К счастью для нее.
Что же до Ромео, то он безнадежно запутался в семейной политике. Я сомневался, что он хотя бы представляет себе, на ком его хотят женить. Он вряд ли вообще думал об этом и только продолжал боготворить Розалину – девушку, с которой он никогда даже не встречался, девушку, с которой у него никогда ничего не могло быть и которая не испытывала ничего, кроме жалости, к его любовным посланиям.
Каждый из нас сходил с ума по-своему.
Я продолжал безостановочно воровать. Временами я был как никогда близок к провалу, и несколько раз меня почти схватили, потому что мои успешные и наглые вылазки вызвали всеобщее негодование и охрана была удвоена, а мои потенциальные жертвы тоже становились все менее доступными для меня. В двух случаях я был заперт в доме врага и сидел неподвижно в укрытии, пока волнение вокруг не утихло и я не смог покинуть дом незамеченным. И трофеи у меня были особенные: кнут с украшенной драгоценными камнями рукояткой, которым синьор Орделаффи частенько наказывал своего сына; все сбережения двоих Орделаффи – тех, что участвовали в повешении; драгоценный перстень епископа, который в гневной проповеди резко осудил адюльтеры и колдовство и похвалил жителей Вероны за их нетерпимость к ним. Епископ выступил с проповедью на свадьбе Меркуцио, и это было весьма неприятно.
Я все же мстил – пусть и таким вот своеобразным способом, хотя и знал, что корень зла таится в моем собственном доме.
Понимая, что надо исповедовать все эти грехи, я все же не мог довериться ловкому священнику с мягким одутловатым лицом, который служил в кафедральном соборе. Он был тщеславным человеком, политиком, и он мог выдать меня епископу. Так что лучше мне было хранить свои грехи в душе и ждать наказания за них скорее от высших сил, чем от Вероны.
Моя исповедь состоялась самым неожиданным образом и в самый неожиданный момент.
Было очевидно, что рано или поздно меня должны поймать: я, конечно, был великим вором, но все-таки не невидимым и не бесплотным. Накануне Великого четверга я похитил драгоценности из лавки ювелира Капулетти, который бил своих подмастерьев, а одного из них ослепил расплавленным металлом. Все бы хорошо, но я не ожидал встречи с огромной злой собакой. И когда я, оставив приличный кусок своей икры в зубах этого чудовища, все-таки сумел сбежать, за мной тянулся тонкий кровавый след. Я не мог рассчитывать уйти красиво и незаметно – ювелир пустил по моему следу своих слуг и сторожей, которых вела по моему следу воющая собака.
Мне хватило времени только чтобы добраться до маленькой часовни, где дремал у алтаря брат Лоренцо, похожий на неопрятную кучу тряпья. Он хрюкнул спросонья, взглянул сначала на меня, а потом перевел взгляд на кровавый след, который тянулся за мной по полу.
– Что такое? – воскликнул он и засеменил ко мне. – Сюда нельзя!
– Неприятности… – прохрипел я и стащил с лица маску – в ней не было нужды, я доверял ему. Я показал монаху кровоточащую рану на голени, чуть ниже колена. – За мной гонятся, брат Лоренцо.
– За какое преступление?
– Кажется, я пришелся не по вкусу их собачке, – ответил я, но на самом деле мне было не до смеха. – Потом, все потом – сейчас мне несдобровать, меня точно повесят, если вы не поможете. Умоляю – спрячьте меня!
Он нахмурился.
– Вы можете осквернить алтарь.
Я прохромал вперед, стиснув зубы от обжигающей боли в ноге, и простер руки на бархатном покрытии мраморных ступеней. Страдающий Христос смотрел на меня сверху серьезно и печально, и я поспешно перекрестился:
– Из глубины собственного ничтожества взываю к тебе, о Господи, и прошу заступничества перед теми, кто хочет меня убить, – заговорил я. – Брат Лоренцо, лучше будет, если они не узнают, за кем охотятся.
Он посмотрел на сумку, которую я держал в руке, и кивком головы указал на нее:
– Что там?
Я бросил ее ему:
– Это подарок Церкви. Только подумайте, сколько бедняков можно будет осчастливить!
Он смотрел на меня несколько мгновений, показавшихся мне вечностью, потом открыл сумку и издал вопль, полный праведного возмущения.
– Краденое! – загремел он.
Лай собаки становился все ближе.
– Да как ты посмел, ты, мальчишка!
– Я не притронусь к ним, – сказал я. – Я жертвую все это в пользу Церкви. Пусть сам Христос засвидетельствует мою искренность.
Брат Лоренцо оказался перед выбором, и если бы ситуация была менее опасна – это было бы даже забавно. Он колебался еще некоторое время (очень, очень долго!), а потом велел:
– Быстро прячьтесь в исповедальне!
Сам он бросил тяжелую сумку в угол исповедальни, сорвал с меня плащ и вытер им, словно тряпкой, пятна крови, которые вели от самого входа в часовню к алтарю, а затем выбросил плащ на улицу, чтобы запутать следы.
– Оставайтесь здесь и сидите тише мыши – ради любви Господа и спасения собственной шкуры!
Я прислонился спиной к стене и плотно перевязал рану, оторвав полосу ткани от своей льняной рубашки. Кровотечение приостановилась, что было хорошо, но хромоту мне скрыть было по-прежнему трудно, а она могла бы выдать меня, если вдруг доведется встретиться с кем-нибудь из моих преследователей на улице. «Будем решать задачи по одной, – сказал я себе. – Для начала надо добраться до дому живым».
Я слышал собачий лай все ближе… еще ближе… и крики людей, и громче всех – визгливый, взволнованный голос ювелира.
И вот они пронеслись мимо – не останавливаясь.
На миг я чуть не потерял сознание от облегчения, но потом пришел в себя и уже собирался встать, как вдруг услышал, что дверь часовни открывается. Я решил, что это, должно быть, вернулся монах, но нет – это был кто-то другой. Я услышал легкие шаги, быстрое, частое дыхание и шелест ткани, когда этот кто-то опустился на колени перед алтарем. Я рискнул слегка выглянуть из своего убежища и увидел склоненную фигуру. Но это был не монах – и вообще не мужчина.
Это была женщина.
Она начала поднимать голову, и я быстро спрятался обратно в свою нору, мысленно браня себя за неосторожность.
– Святой отец? – Ее голос звучал тихо и чуть неуверенно. Я услышал, что она встает. – Брат Лоренцо? Вы здесь? Я пришла в назначенное время…
Мне все стало ясно: обет безбрачия, данный монахом, его тяготил – и эта девушка пришла, чтобы его утешить. Я подумал было, что совсем испортил ночь этому святому человеку, но в этот момент дверь снова открылась и закрылась, и я услышал шлепанье сандалий по каменному полу и тяжелое, усталое дыхание монаха.
– Синьорина, – произнес он, – простите. Пожалуйста, садитесь. Сегодня ночь… сюрпризов. Я уже приютил одну заблудшую овцу, поэтому если вы хотите…
– Заблудшую овцу! – вскрикнула она. – Здесь кто-то есть! Я так и знала! Я слышала шорох!
– Эта овца так же мало хочет быть узнанной, как и вы, синьорина, поэтому, прошу вас, не шумите. Он не увидит вашего лица, а вы не увидите его. Подождите здесь, в тени, пока я приму его исповедь.
И мгновенье спустя я увидел в окошечке исповедальни его лицо, нахмуренное и недовольное. Я ответил ему невинным взглядом и протянул ему сумку, которую он схватил и спрятал весьма проворно, невзирая на ее тяжесть.
– Кайтесь, – сказал он. – И держите язык за зубами, не вздумайте обмолвиться о присутствии здесь синьорины в столь неурочный час.
Я закивал.
– Клянусь! – пообещал я. – Ваши любовные дела в полной безопасности.
Я слышал, как женщина снова вскрикнула, но в этот раз в ее голосе было больше возмущения, чем страха. Она не удержалась и заглянула со свечой в руке в мое убежище.
В неверном свете свечи я увидел знакомые черты и сверкающие черные глаза и понял, кто это, – ровно в тот же миг, как она узнала меня и открыла рот от изумления.
Розалина Капулетти тут же отбросила капюшон и поспешила ко мне.
– Вы ранены! – воскликнула она.
Я не мог оторвать от нее глаз. Следы побоев исчезли, и, несмотря на тонкий шрам на лбу, у самых волос, она была прекрасна как никогда. Я ведь думал, что никогда не увижу ее снова, тем более так близко, и запах розовых лепестков и апельсиновой воды окутал меня теплым облаком.
И тут она дотронулась до меня, ее нежные пальчики коснулись моей руки, и меня бросило в такую дрожь, что силы совсем оставили меня.
– Ваше лицо, – глупо пробормотал я. Я смотрел и не мог насмотреться на это чудо и лишь чудовищным усилием воли сохранял контроль над своим разумом. – Я рад, что вы выздоровели.
– А вот вы нет!
– Со мной все хорошо, – произнес я. Ее присутствие делало все остальное таким незначительным для меня. – Почему вы здесь, в такой час, без сопровождения?
Она бросила быстрый взгляд на отца Лоренцо, а тот твердо взял меня за плечо и оттеснил в глубь исповедальни.
– Так-так, синьор, вы окончательно испортили мои попытки держать огонь отдельно от дров – я имею в виду Монтекки и Капулетти; в ваши дела я не лезу и знать о них ничего не хочу, но советую помнить, что синьорина к ним никакого отношения не имеет.
– Но…
Разумеется, она не для блуда пришла к этому толстому немолодому человеку. Меня вдруг обожгла мысль:
– Она же должна уже была принять постриг!
– Я… решила подождать, – проговорила Розалина у меня за спиной. – Притворилась больной. Но теперь уже больше откладывать нельзя. Меня отошлют в монастырь, где все мои грехи будут… искуплены.
Я вывернулся из рук монаха и посмотрел прямо на нее. Она теперь стояла выпрямившись во весь рост, опустив руки перед собой, и свет свечи ласкал ее лицо, словно любовник.
– На следующей неделе все будет решено. Брат Лоренцо обещал отвезти меня сегодня в монастырь, где не такой строгий устав и где я хотя бы иногда смогу читать и чему-то учиться. Тибальт хочет сломить мой дух, но я не позволю ему это сделать. Если я принадлежу Богу – я буду принадлежать Богу по собственной воле, а не по воле Тибальта.
– Сегодня… – меня как будто молнией ударило, хотя никаких объективных причин для таких чувств у меня не было. – Вы уезжаете сегодня.
– Да, молодой человек, и она сильно рисковала, чтобы воспользоваться этим шансом, а вы со своими семейными распрями чуть было все не испортили! – брат Лоренцо снова стал теснить меня внутрь исповедальни, но я уперся и не дал себя сдвинуть с места. Розалина тоже не двигалась.
– Он вас не простил, не так ли? – спросил я. – За то, что вы дали мне уйти?
Она не ответила, но ей и не надо было отвечать – я и так знал правду. Я, только я был причиной того, что брат решил заточить ее в самом строгом монастыре и лишить единственного, чем она дорожила, – ее книг. Он собирался отправить такое место, где женщина считается неразумным животным, созданным для бесконечного повторения ответов, данных задолго до нее, и умерщвления грешной плоти… Это убило бы Розалину – вот что я прочел в ее глазах. Все лучшее в ней должно было погибнуть.
И виной этому был я.
Опять.
– Ходят слухи, будто это вы донесли на Меркуцио и его друга, – сказал я и увидел, как она вздрогнула, как от боли. – Я знаю, что вы этого не делали. Это сделал кто-то, кто хотел подставить вашу семью, и совсем не ради истины.
Она едва слышно вздохнула и кивнула.
– Я слышала об убийстве этого мальчика, – сказала девушка. – Я бы никогда не стала доносить на них – даже если бы случайно узнала правду. Я верю, что Господь любит всех, и грешников и праведников, и что наказание – это только Его дело, отнюдь не мое. И мне очень неприятно, что я стала еще одной, невольной причиной глупой войны между нашими семьями.
Я не знал, что еще сказать ей. «Я думал о вас » – это правда, но сказать такое было бы недопустимо… Я был Монтекки и, в отличие от Ромео, знал, где проходит граница дозволенного. Поэтому я только произнес:
– Я рад, что с вами все хорошо, синьорина.
Она скользнула внимательным взглядом по моей окровавленной одежде и перевязанной ноге.
– А я рада, что собака вас не догнала, – она слегка улыбнулась. – Хотя этот укус может вас выдать завтра.
– Знаю.
– А может, вам завтра поскользнуться на ступеньках собственного дома? – вдруг сказала Розалина. – Ранним утром, когда будет побольше свидетелей. Только сначала перевяжите рану как следует, иначе кровотечение вас выдаст, а так вы можете легко притвориться, что вывихнули лодыжку, и никто не заподозрит вас.
Это был отличный, очень полезный совет, и я кивнул ей. Голосу я больше не доверял: он так и норовил сорваться, а у меня могли вырваться слова, которых я не мог себе позволить. Я вдруг с горечью осознал, что она, должно быть, дает этот совет, исходя из собственного опыта: ей не раз приходилось подобным образом объяснять синяки и ссадины, которыми награждал ее родной брат.
Я позволил монаху закрыть за мной дверь исповедальни и медленно опустился на скамью, чувствуя… что? Потерю? Мне не хотелось облекать в слова это чувство – оно было слишком велико, у меня внутри словно ураган бушевал. Она волновалась за меня. Тревожилась. Она дотронулась до меня так нежно, что я до сих пор чувствовал дрожь ее горячих пальцев на своей щеке…
Сегодня она уедет в монастырь, чтобы исчезнуть навсегда. У нее останутся ее книги, она сможет учиться. И я должен быть счастлив, что там она будет в безопасности, вдалеке от своей высокомерной семьи и бешеного брата.
Но я не был счастлив.
Я ждал в холодной, пустой исповедальне, невольно прислушиваясь к каждому звуку, который шел снаружи, к каждому ее слову, даже шелест ее юбок по полу мучительно волновал меня. Запах роз и апельсинов все еще витал вокруг меня, хотя она была рядом со мной так недолго и едва коснулась меня (хотя то место, где она дотронулась до моей щеки, все еще горело огнем). Мне следовало бы сосредоточиться на молитве и покаянии – но единственное, о чем я в этот момент действительно жалел, так это о том, что больше никогда не увижу ее. Откинув голову на деревянную обшивку стены, я пытался отогнать от себя эти мысли. Скамья была неудобная, воздух спертый и душный, и постепенно невесомый, прозрачный аромат Розалина исчез, вытесняемый более грубыми запахами прогорклого ладана и пота. Я слышал, как брат Лоренцо что-то шепчет ей, тихим и взволнованным голосом, и как она отвечает ему, как будто нехотя, через силу. Я вдруг подумал, что она, может быть, хочет мне сказать что-то на прощание – но, должно быть, она просто испытывала страх перед переменами, перед таким крутым переломом в своей судьбе.
Я взялся за ручку двери. Если бы с ней проститься… тихо, без слов… я ждал, в молчании, когда за ней захлопнется дверь часовни.
И медленно опустил руку.
Понимая, что сейчас самое время для молитвы, я не мог тем не менее думать ни о чем другом, кроме как о том, что Бог только что отнял единственный свет, который озарял мою жизнь и мое темное, несчастливое будущее: как бы далеко и немыслимо ни было мое счастье, у меня все же была надежда . Нет, надо быть честным перед самим собой: дело не в том, что я потерял надежду… дело в том, что я потерял ее. ..
Я услышал, как она что-то громко сказала, а потом раздался звук быстрых шагов. Я услышал рассерженный, хриплый окрик брата Лоренцо – и тут дверь исповедальни резко распахнулась
В мерцающем свете свечей, в плаще, развевающемся от стремительного движения, она была похожа на ангела – и этот ангел был прекраснее, чем я мог себе представить. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, и я понимал, что она так же, как и я, не знает, что сказать. Нам и не нужны были слова, хотя у меня в голове взрывались тысячи слов и образов: ее волосы, распущенные, тяжелые, гладкие как шелк, в моих руках, ее губы, мягкие, теплые, нежные, ее дыхание и горячий, обжигающий шепот…
Именно в этот момент я понял, с фатальным чувством обреченности, что хочу ее, только ее, девушку из дома Капулетти, хочу так, как никогда не хотел ни одну женщину до этого – это желание не имело ничего общего с обычным, торопливым и безличным соитием в темноте или с выполнением супружеского долга по отношению к нелюбимой жене, это было совсем другое: взрыв страсти, огонь, фейерверк, блаженство и страдание…
– Идите же, – сказал я. – Я буду молиться за вас.
Голос мой бы хриплым и прерывался, и на мгновенье на лице ее мелькнула улыбка – как прощальный подарок для меня.
– Бог вам в помощь, Бенволио, – прошептала она. – Будьте осторожны.
Тут брат Лоренцо протиснулся между нами, возмущенно погрозил мне пальцем и захлопнул дверь перед моим лицом.
Я не сопротивлялся. Я закрыл глаза и замер в темноте – у меня в ушах все еще звучали сладкие отголоски того, как она произнесла мое имя, снова и снова: Бенволио …
Никогда раньше я не задумывался о том, как мало в моей жизни счастья, – пока она не показала мне, как много, невероятно много его могло бы быть.
И одна мысль билась у меня в голове, мысль неправильная и внушающая ложные надежды, и я цеплялся за нее, словно за соломинку.
Она не сказала мне «прощайте».
– Благословите меня, святой отец, ибо я грешен, – сказал я отцу Лоренцо.
– Я уже говорил вам, что я не священник и не могу отпустить вам ваши грехи, – ответил он, откашлявшись и отодвинувшись на другой конец скамьи. – И мне некогда сидеть тут с вами и лясы точить – у меня у самого есть грехи, которые я должен исповедовать.
– Просто молчите и слушайте, – настаивал я. – Я не жду отпущения грехов. Мне только нужен дружественный слушатель.
– Что ж, если так – ради Бога, – согласился он. – Итак, это правда, да? Вы и есть тот самый легендарный Принц Теней?
– Кто вам сказал?
– Девушка, хотя обычно она немногословна. Я думаю, ей было слишком тяжело уехать, не облегчив сердце и душу… Не похитили ли вы ее девственность, молодой человек?
– Что?! Нет!
– Но вы незаметно проникаете в дома невинных жертв, – возразил он упрямо. – И, по ее собственному признанию, вы также проникли во дворец Капулетти под покровом ночи. А я к тому же помню один вечер, когда вы вынудили меня вмешаться и спасти ее от гнева ее брата. Я подумал – не может ли все это вместе свидетельствовать о том, что пострадала честь семьи.
– Честь семьи и честь Розалины – это разные вещи, – отрезал я. – И я не покушался на нее – даю слово.
– Что ж, тогда продолжайте, если хотите, свои признания.
– Я признаюсь, что ворую – у высокомерных и продажных людей, – продолжал я. – Я ворую, чтобы наказать их за их дерзость и жестокость. И мне не стыдно за это.
– Настоящий дворянин решил бы подобные вопросы при помощи клинка, – заметил монах. – А я слышал, вы неплохо владеете оружием и нрав у вас довольно горячий. Почему же тогда вы выбрали столь расчетливый, столь хладнокровный и безличный способ наказания?
– Поединки запрещены самим герцогом под страхом смерти, – возразил я. – И потом, быть хорошим вором – тоже искусство. Искусство, которое требует выдержки.
– Ну ладно, предположим. Вы воруете. Но что еще?
– Я убил, – сказал я уже более спокойно. – Двоих людей Капулетти, которые напали на нас в узком переулке. Двоих – если я могу взять на себя грех своего слуги.
– Силы были равны?
– Не совсем, их было больше.
– Ну тогда вашей вины здесь нет, вы поступили как любой порядочный человек в таком случае. Что еще?
Я поколебался некоторое время, но потом все-таки проговорил:
– Я… позволил повесить юношу и даже не попытался сделать что-нибудь, чтобы остановить это убийство.
На этот раз последовала долгая пауза, а потом монах глубоко, как будто из самой души, вздохнул.
– Да, и вы не одиноки в этом грехе, – сказал он. – Не сомневаюсь, что ваш кузен Ромео также мучается воспоминаниями об этом. Но вступить в прямое противостояние при таких обстоятельствах было бы глупо и бессмысленно. Это ваш друг Меркуцио виноват в катастрофе: он играл с огнем – и ценой этой игры стала жизнь несчастного мальчика. Вы грешны, возможно, но ваш грех не так велик, как грех Меркуцио, который не нашел в себе сил остановиться и тем самым спасти своего друга и сохранить честь семьи.
Так, а теперь самое сложное.
– Это не синьорина Капулетти натравила на Меркуцио его отца, – произнес я. – Это не она виновата. Моя сестра Вероника… я знаю, что слухи приписывают вину Розалине, но на самом деле это сделала Вероника.
– Теперь это не имеет никакого значения. И грехи Вероники не ваши грехи, – возразил брат Лоренцо, и я увидел, как он покачал головой по ту сторону решетки, разделяющей нас. – Мальчик отправился к Господу, а Розалина теперь в безопасности и на полпути в монастырь. Не думаю, что это должно ухудшить отношения между Монтекки и Капулетти и раздуть пожар вашей ссоры.
– Но это может случиться, если Меркуцио вынашивает план мести.
– Этот молодой человек был очень сердит, это верно, но теперь он успокоился – он женат, и ходят слухи, что очень скоро у него появится ребенок. Конечно, он может затаить зло на Капулетти, но что с того? У вас ведь тоже есть личная причина ненавидеть их.
Он намекал на смерть моего отца.
Однако мой отец погиб во время войны кланов, а семья Орделаффи обычно была на стороне Капулетти – но никогда не вступала в прямое противостояние с кем бы то ни было. Меркуцио мог бы простить Капулетти все что угодно, даже собственную смерть, – но не смерть своего друга, в убийстве которого принимал участие его собственный отец. Это было совсем другое дело.
Я решил, что сейчас неподходящий момент, чтобы спорить, и продолжил перечисление своих прегрешений:
– У меня были похотливые мысли.
– Они посещают всех мужчин, сын мой.
– Простите, брат Лоренцо, а разве вы не должны обличать меня за мои грехи? Разве не должны заставлять меня каяться и обещать, что я буду впредь вести себя достойно?
– А, да, я понял. Ну что ж, хорошо. Больше не думайте об этой девушке – она теперь потеряна для этого мира. И я знаю, что вы достаточно разумны, чтобы понимать – у вас ничего никогда не могло бы с ней быть. В любом случае.
На это я отвечать не хотел, поэтому молчал, пока брат Лоренцо не вздохнул печально:
– Десять раз «Отче наш» и пожертвование для бедных – за то, что вы, пусть и невольно, не предотвратили чужую смерть. Десять раз «Богородице, дево, радуйся» за ваши похотливые мысли.
– А за воровство?!
Я услышал, как он взвесил на руке тяжелую сумку, которую я ему передал.
– Думаю, этого хватило бы даже на получение отпущения грехов от самого Папы, сын мой. Не волнуйтесь: эти средства не будут истрачены на грешные цели. Я приобрету на них еще одного покровителя для нашей часовни. Например, святого Николая.
Это было разумно – святой Николай был известен тем, что покровительствовал ворам. Таким образом, Принц Теней становился щедрым жертвователем.
– Только продавать их вам нужно как можно дальше отсюда, – предупредил я. – Делла Варда легко опознает свою работу.
– Я отвезу их во Флоренцию, – спокойно согласился брат Лоренцо. – Я все равно должен был ехать туда в скором времени по делам. А если даже вдруг меня и поймают с этими драгоценностями – в чем вина нищего монаха, который принял щедрый дар от анонимного дарителя? Епископ никогда никому не позволит забрать драгоценности обратно. То, что принадлежит Христу, – принадлежит Христу навсегда.
У этого монаха, похоже, была воровская жилка, и я вдруг подумал, чем он занимался в те дни, когда еще не вступил на праведный путь монашества. Уж верно не просил подаяния.
– Удачи, святой отец.
– И вам, – ответил он с гораздо большим беспокойством в голосе. – Обождите немного и послушайте меня внимательно. Это воровство приносит вам больше вреда, чем пользы, и оно вас до добра не доведет. Вы воспринимаете его как приключение, синьор, и, наверно, какой-нибудь поэт с вами согласился бы: так сладко красть у недругов при лунном свете, наслаждаясь чувством тайной мести. Но я – я говорю вам, это не принесет вам в итоге ничего, кроме несчастья. Умоляю вас – и приказываю вам! – прекратите это и встаньте на путь исправления. Дайте мне обещание, сейчас же, здесь же, и тогда вы получите прощение от Господа.
Я задумался на мгновение, а потом холодно проговорил:
– Я не могу обещать этого, святой отец, потому что не выполнить обещание, данное Богу, это гораздо хуже, чем продолжать грешить и раскаяться потом.
– Мой мальчик… – Монах был опечален, но знал меня слишком хорошо, чтобы настаивать. – Я не могу отпустить вам ваш грех, если вы в нем не раскаиваетесь.
– Вы говорили, что вы вообще не имеете права отпускать грехи, – напомнил я и открыл дверь исповедальни. – Спасибо вам за то, что выслушали, святой отец. Будьте осторожны с вашими новыми приобретениями.
– Да пребудет с вами Господь, – напутствовал он меня.
По дороге домой, хромая и приволакивая раненую ногу, я чувствовал себя очень одиноким.
Как никогда в жизни.

Ромео все равно продолжал заниматься своими глупостями.
Я обнаружил это совершенно случайно, когда навестил его тем же утром, перед самым рассветом. Он не был в постели, где ему полагалось быть, а сидел за столом, на котором стоял подсвечник с горящей свечой, и неистово царапал пером бумагу. И то, что выходило из-под его пера, имело слишком много завитушек и украшений, чтобы можно было предположить, что это письмо бакалейщику или банкиру. Нет, это было послание девушке. И поэтому я сделал то, что должен делать в таких ситуациях хороший брат: я выдернул лист у него из-под руки и поднес его к горящей свече, чтобы прочитать, пока он возмущался и пытался отобрать его у меня.
Письмо было адресовано «синьорине Розалине», и в нем было все, чего Ромео просили ни в коем случае не делать: слова, мысли и чувства. Если бы этот листок увидел еще кто-нибудь – для меня это означало бы смертный приговор, поэтому я шепотом выругался, шагнул к камину, где уже почти погас огонь, и бросил письмо туда. Пламя взметнулось вверх с новой силой, и тут мой кузен набросился на меня с настоящей яростью, и я вынужден был огреть его кочергой, иначе он меня самого бросил бы в огонь. Я только защищался, поэтому удар был несильный и не причинил ему особого вреда, хотя Ромео следовало хорошенько проучить за одну только глупость.
Я отбросил его назад, но больная нога у меня подогнулась, и я потерял равновесие, упал и в конце концов потерпел поражение в этом бою, оказавшись распростертым на полу, а мой разъяренный кузен сидел у меня на груди, намереваясь разбить мне лицо.
– Грязный ублюдок! – выплюнул он. – Ты мерзкий, высокомерный…
– Ты ослушался меня, – сказал я спокойно, хотя на самом деле спокойствия я не ощущал. В руке у меня все еще была кочерга, и я мог бы снова огреть его, но не стал. – Мы же договорились, что ты больше не станешь писать ей.
– А я и не писал! – Его гнев уже начинал остывать, кулаки разжались. Ромео во многом был еще ребенком, он быстро заводился и быстро отходил… очень скоро он станет гораздо более сдержанным – мир неизбежно заставит его стать жестче, так, как это произошло со мной. – Я писал не ей. Я писал для себя… для собственного развлечения. Я бы сжег это сразу же, как закончил!
– Ну, значит, я просто слегка ускорил этот процесс, – заметил я и поморщился, когда он придавил мне больную ногу. – Слезь с меня – ты неуклюж, как ослиная задница.
Кузен встал, но даже после этого мне пришлось ухватиться за стенной канделябр, чтобы подняться, и далось мне это с таким трудом, что Ромео нахмурился, сразу же забыв о нашей ссоре.
– Что с твоей ногой?
– Собака, – ответил я. – Я пришелся ей по вкусу. Не беспокойся – рану хорошо перевязали, я не собираюсь истекать кровью или умирать.
– Собака, – повторил Ромео и нахмурился еще сильнее. – Сторожевой пес? Ты попался? Тебя заметили?
– Заметили, – сказал я. – И преследовали. Но не поймали. Так что все хорошо, говорю же.
– Но они же смогут узнать тебя по ране! Как ты сможешь передвигаться по городу, не выдавая себя?
– У меня есть план, – успокоил я его. У меня действительно был план Розалины. – Завтра утром ты и несколько слуг станете свидетелями моего падения с лестницы. Если рана будет хорошо перевязана и не начнет кровоточить, можно будет изобразить вывихнутую лодыжку.
– А если тебя заставят ее показать?!
– Тот день, когда уличные зеваки вынудят Монтекки раздеться по их воле, станет черным днем для нашего дома, – ответил я. – Ты же знаешь, что этого никогда не будет. Это опорочило бы честь нашей семьи, поэтому я в любом случае осажу их: если не словом, то при помощи меча.
Он медленно кивнул, как будто ему было тяжело наклонять голову.
Я заметил, что у него появилась какая-то новая тяжесть в движениях за эти последние несколько месяцев, особенно с тех пор, как мы перестали видеться с Меркуцио. Мы оба, должно быть, ощущали эту тяжесть. Слишком много у нас становилось ограничений и обязанностей, слишком сильно они давили на нас. Мы взрослели, и сопротивляться этому было невозможно.
– Все! – Я хлопнул его по плечу. – Больше никаких страданий из-за женщин. Любовь – это боль, без которой мы оба вполне можем обойтись. Давай разойдемся по своим постелям, я мечтаю только о том, что упасть и уснуть.
Он скривил губы в ухмылке.
– А я мечтаю только об алых губах и сладких поцелуях, – сказал он. – Если бы я не знал, что ее ждет монастырь, то решил бы, что она жестокий демон: так я из-за нее страдаю.
Я понимал, что Ромео любил идею, вымышленный образ, а не живую девушку: для него Розалина – это совершенный и недоступный драгоценный трофей, некое эфемерное создание, а вовсе не человек из плоти и крови. В этот момент я не испытывал ненависти к нему – я почти жалел его. Мой кузен любил саму любовь – такое чувство никогда не встретит взаимности.
Я же… Я же в этом тумане красивых слов видел живую женщину, горячую и страстную, видел в ней манящую загадку. Эту загадку не суждено было разгадать ни мне, ни Ромео, и я должен был с эти смириться.
Я взъерошил ему волосы, а он шутливо толкнул меня, я толкнул его в ответ – и эта игра продолжалась до тех пор, пока он случайно не задел мою раненую, укушенную ногу – и я не заорал от боли. Тогда я отправился в свою постель, оставив Ромео страдать в одиночестве.
А его стихи догорали в камине.

Утро ознаменовалось моим старательным падением с лестницы – я так удачно упал, что разбил себе голову и полдня был не в себе от боли. Присутствовали при этом не только Ромео и слуги, но и мои достопочтенные дядюшка и тетушка, что было весьма кстати. Обо мне очень заботились, больную лодыжку туго перебинтовали и велели мне держать ее в покое, пока я не поправлюсь. Понимая, что мое падение станет событием дня и главным поводом для пересудов на рыночной площади, я лег в постель и провел там следующие два дня, пока укус не зажил и не перестал причинять мне такую жгучую боль. На лбу у меня красовался огромный синяк, как знак отличия.

Утром третьего дня я все же поднялся с постели. Мы с Ромео медленно прогуливались, в сопровождении слуг и наемников, по рыночной площади, то беседуя с вельможами, то болтая с простолюдинами, и делали покупки по списку, выданному мне моей матушкой. Вдруг мы заметили в толпе знакомое лицо – Меркуцио. Ромео увидел его первым и резко стиснул мне руку, – его большой палец угодил как раз туда, где у меня был синяк, и на мгновенье я лишился дара речи, проклиная его про себя на чем свет стоит.
– Смотри. – Он указал в сторону Меркуцио. – Все-таки вылез из своей берлоги. И сильно изменился, как я погляжу.
Меркуцио действительно выглядел иначе. Наш друг как будто стал выше ростом, шаги его были увереннее и злее, а вместо яркой разноцветной одежды, которую он так любил раньше, он теперь предпочитал черный – глубокий черный цвет ночи, лишь кое-где разбавленный тонкими полосами оранжевого. Это было ему к лицу, но мне почему-то не понравился его новый облик: черный цвет придавал ему мрачность и вместе с тем вызывал ощущение исходящей от него опасности, словно блеснувшее в темноте отточенное лезвие ножа.
Но при виде нас его лицо расцвело прежней, знакомой, полной тепла улыбкой, и он бросился к нам через толпу, а добравшись до нас, обнял обоих разом.
– Мои дорогие черти! Как вы могли так долго обходиться без меня, мои ясноглазые друзья?!
Он в шутку ткнул кулаком Ромео, а потом меня, и мы стали бороться, как школьники, дурачась и хохоча.
Ромео все испортил:
– Я смотрю, супружество идет тебе на пользу, Меркуцио!
Я увидел, как на мгновение изменилось его лицо: глаза Меркуцио расширились и потемнели, и в них было столько жестокости, ненависти, злобы, презрения к самому себе… но в тот же миг все это исчезло, уступив место прежней улыбке. Если даже на этот раз он толкнул Ромео сильнее, чем следовало бы, а его улыбка стала горькой и притворной, – никто, кроме меня, этого не заметил. И уж точно не Ромео, который всегда видел только то, что хотел видеть.
– Тебе стоит попробовать самому – чтобы успокоить свою мятущуюся душу, – ответил Меркуцио. – Или ты все еще пописываешь жалкие стишата той жестокосердной дряни?
Я схватил Ромео за руку, чтобы он не вздумал отвечать. И сам удивился тому, какие сильные чувства вызвали у меня злобные слова Меркуцио. Я мог понять его: ярость, боль, презрение к самому себе – все это я видел в его глазах. Он чувствовал себя предателем – он предал не только своего мертвого друга, но и себя самого, свою натуру. И винил он в этом Розалину.
– Он давно покончил с этими глупостями, – ответил я за Ромео, который оказался мудрее, чем я думал, и промолчал в ответ, хотя и дрожал от внутреннего напряжения, которое отразилась у него на лице. – Мы так рады снова видеть тебя на улицах города, дружище. Нам не хватало твоего изощренного остроумия.
Я давал ему возможность ответить шуткой, остротой – и тем самым сгладить возникшее напряжение, но Меркуцио только улыбнулся фальшивой улыбкой, изучая меня глазами, в которых я уже не мог ничего прочитать.
– Что ж, тогда, – сказал он и положил руки нам на плечи, – первое, что мы должны сделать, – это утопить в вине ваше остроумие, чтобы мое стало еще острее. Особенно твое, Бенволио. Ты выглядишь так, будто тебя мучает жажда. Пойдем, хороший кубок вина – и ты поведаешь мне все обо всех своих заботах, ведь я же теперь женатый и почтенный господин, и мудрость моя возросла в связи с этим в десятки раз.
В его словах слышалась издевка, и это мне не понравилось, но я все же пошел с ним, и Ромео пошел – и Меркуцио привел нас к дурно пахнущему входу в таверну, известную тем, что там собирались самые отъявленные мерзавцы и разбойники. Я отшатнулся, когда он потянул нас к двери.
– Нет. – Я снова попытался обратить все в шутку: – Твоя мудрость, может, и возросла в десятки раз, но моя смелость – нет. Давай найдем более подходящее место, дружище: здесь мы только нарвемся на бессмысленную ссору…
– Что? – Меркуцио повернулся ко мне величественным движением, его черный плащ взметнулся у него за спиной, словно крылья, и он снова улыбнулся все той же ужасной, деланой улыбкой. – Это же я побывал у алтаря, а не ты – а всем известно, что супружество охлаждает кровь. Твоя-то кровь все еще горяча и должна жаждать встречи с мечами Капулетти.
Этот Меркуцио не был совсем уж другим, новым – он был все тот же, только в самом своем дурном расположении духа, и меня тревожило, что, вместо того чтобы держать свое настроение при себе, он выставляет его напоказ, вот так, при свете дня, когда половина улицы глазеет на него.
Но я все еще пытался остановить его:
– Меркуцио, в этом притоне точно полно сторонников Капулетти. Убей Капулетти – и наши собственные жизни полетят в тартарары, и ради чего?
– Хуже того, – негромко добавил Ромео, отступая и вставая рядом со мной. – Мы ведь можем и потерпеть поражение.
– Ну, тогда вы будете мертвы, – парировал Меркуцио. – А мертвым не стыдно.
– Ты же знаешь нашу бабушку, – сказал Ромео. – Она нас и в могиле достанет.
– Я не подчиняюсь приказам каких-то старух, – бросил Меркуцио. – Давайте же, молодцы, пойдем: я вовсе не ищу драки – только даю драке шанс найти меня.
– Зачем? – Я схватил его за руку и потянул прочь от входа, понимая, что, если он войдет туда, я больше никогда его не увижу. – Зачем ты делаешь это?
Его жуткая улыбка исчезла, и на какое-то мгновение он смотрел на меня совершенно трезвым, разумным взглядом, а потом сказал:
– Горе ранит сильнее, чем Капулетти. – И он вырвал свою руку из моей. – Пойдете вы или останетесь – мне все равно.
И он вошел в таверну.
Мы с Ромео остались стоять у дверей, глядя друг на друга. Бальтазар, вне себя от тревоги, зашептал мне в ухо:
– Синьор, ради моих детей, умоляю вас – пойдемте отсюда.
– У тебя нет детей, Бальтазар.
– Но могут быть когда-нибудь. А вот если вы останетесь здесь и вынудите меня остаться – их никогда не будет! Мы все встретим сегодняшний вечер, лежа ничком в общей могиле, если вы последуете за ним, синьор!
– Так что же – позволить ему погибнуть в одиночестве?! – с горячностью воскликнул Ромео и решительно шагнул внутрь, вслед за Меркуцио.
– Ну… – обреченно вздохнул Бальтазар, – в конце концов, сегодняшний день подходит для встречи с Господом не хуже любого другого.
И он, вместе со слугой Ромео и тремя нашими лучшими наемниками, вошел вслед за мной в логово льва.
Так случилось, что в это время в таверне было не слишком много людей Капулетти, хотя несколько оборванцев из числа их прихвостней все-таки прятались по углам. По всей видимости, мы напоролись на тех, кто ненавидит порядочных людей, независимо от их принадлежности к определенной фамилии. Увидев нас троих, они, верно, решили, что овцы сами пришли на бойню, чтобы из них приготовили славный обед.
Они недооценили Меркуцио, который с кошачьей грацией вышел вперед, послал присутствующим широкую, наглую улыбку и отвесил насмешливый поклон.
– Приветствую вас, славные ребята, – сказал он, вызывающе держа руку на рукояти меча, и направился в дальний угол к грязной деревянной стойке бара. – Вина мне и моим дорогим друзьям!
Он подмигнул и бросил золотой флорин на стойку бара – в сто раз больше, чем стоила любая выпивка в этом заведении. Потасканного вида женщина, державшаяся за стойку, чтобы не упасть, поймала монету прямо в воздухе, разжала ладонь и уставилась на нее так, словно никогда раньше такого не видела… и вполне возможно, что так оно и было на самом деле. Зажав монету в грязном кулаке, она искоса взглянула на посетителей, которые не сводили глаз с этой сцены. Те пожали плечами и сосредоточили свое внимание на Меркуцио: понятное дело – раз у него был один флорин и он так легко с ним расстался – значит, есть и еще.
– Нам нужно уходить, – сказал я тихо. – Какой бы бес ни подзуживал тебя сейчас – это безумие.
– Имя этого демона – любовь, – ответил Меркуцио.
Женщина – сущая чертовка, вся в бородавках, со сросшимися бровями и густо растущими на подбородке волосами, – выставила на стойку винные кубки, которые были не чище, чем ее руки.
– Если любовь была с тобой жестока – будь жесток с любовью… Это болезнь, а болезнь надо лечить. Пейте, мои друзья, пейте – и будьте счастливы: хорошее вино и приятная компания, что может быть лу…
Здоровенный мужлан, воняющий чесноком и перегаром, одетый в грязные лохмотья с нашитыми на рукава цветами Капулетти, вдруг резко толкнул Меркуцио, так что тот налетел на стойку, опрокинув кубки с вином. Хозяйка таверны отпрыгнула в сторону, чтобы хлынувшая кроваво-красная винная волна не попала на нее, и юркнула за занавеску, обеими руками сжимая свой драгоценный флорин. Она не собиралась звать городскую стражу, это было очевидно, а значит, нам предстояло сражаться против десяти головорезов, да еще и в тесном помещении.
Меркуцио невозмутимо поднял кубок, в котором еще осталось вино, и осушил его одним большим, жадным глотком. Потом он повернулся лицом к человеку, который его толкнул.
– Вы невежа и грубиян, – сказал он. – И теперь вы должны нам за вино.
Я попытался жестами предупредить его об опасности, ибо верзила уже вытащил из ножен кинжал, но в предупреждении не было необходимости: Меркуцио, все еще улыбаясь, ткнул разбитым глиняным кубком с острыми краями прямо в лицо обидчику, и эта гора мышц отшатнулась назад, издавая оглушительный рев. Меркуцио же молниеносно извлек свой собственный кинжал и одним точным ударом пригвоздил запястье противника к стойке. Тот зашелся в полном боли вопле и покачнулся, а Меркуцио ловко увернулся от удара, и в его руке блеснул второй кинжал, а в глазах загорелась жажда убийства.
И эта улыбка… о, эта улыбка … она приводила меня в ужас, хотя я и сам схватился за кинжал, и Ромео у меня за спиной сделал то же самое. Бальтазар тоже пустил в ход свою дубинку, которой молотил налево и направо, прикрывая нас от нападающих. Один из наших ребят – слуга Ромео – уже упал. Вокруг нас роилась целая толпа, она накатывала на нас, словно волна во время шторма, эти мятые, грязные, темные от ярости лица… драка шла уже не на жизнь, а на смерть – без смысла, без изящества, без стратегии. Никаких специальных комнат для мечей, только потные люди и отчаянный звон железа об железо. Если бы не Бальтазар у меня за спиной и не Ромео, который прикрывал меня сбоку, каждого из нас по отдельности одолели бы мгновенно, но вместе мы действовали довольно успешно.
А вот Меркуцио дрался в одиночку.
Я всегда знал, что у него в душе живет нечто темное, яростное, разрушительное и разрушающее его изнутри, и сейчас эта темная сторона его натуры вышла на первый план и заслонила все остальное: он был похож на черное привидение, когда кружился, отражая удары, и сам наносил удары в ответ, двигаясь элегантно и неудержимо. И он выглядел… живым. И счастливым.
Как-то раз мне довелось видеть тигра – его привезли на корабле из Индии и доставили во дворец герцога: это невероятное, великолепное существо произвело на меня очень сильное впечатление своей дикой свирепостью. Ни капли жалости или сострадания не было и не могло быть в его сверкающих неукротимой злобой глазах и острых как бритва клыках. Смерть как она есть, без прикрас и сантиментов.
Меркуцио был похож на этого тигра, с радостью и без сомнений уничтожающего все, что вставало на его пути, пытаясь чужой кровью приглушить собственную боль. Я боялся за наши жизни, но еще больше я боялся его: в нем говорила слепая и беспощадная жажда крови.
И да, он в полной мере удовлетворил эту жажду в грязной таверне. Я не знал точно, всех ли оборванцев он прикончил, но если кто-то из них и выжил после таких страшных ранений, то только чудом. К тому времени, как толпа вокруг него рассеялась, он был весь забрызган алой кровью, кровь ручьем стекала по его мечу, а на полу некуда было ступить из-за стонущих, корчащихся в предсмертных муках врагов. Мы тоже потеряли двоих в этом бою, совершенно бессмысленном, сам я дважды был легко ранен, а Бальтазар хромал, получив чувствительный удар в бедро.
– Меркуцио! – закричал я, когда мы наконец добрались до благословенной двери, ведущей на улицу, едва веря, что нам удалось выжить. – Меркуцио, уходим, скорее!
Я видел, как он поднес свой клинок к губам и поцеловал обагренную кровью сталь, насмешливо отсалютовал, а затем легко перепрыгнул через распростертые тела и догнал нас. Мы вышли на яркий, сияющий солнечный свет, все залитые вином и кровью, в рваной одежде, в синяках – и сердце у меня сжалось от резкого контраста с величием природы, который мы являли своим видом. Вытерев насухо клинок, я сунул его в ножны, а затем схватил Меркуцио за плечи.
Он по-прежнему улыбался, но было что-то пугающе неправильное в этой улыбке и в нем самом.
– Ты что, радуешься смерти? – спросил я и потряс его за плечи. – Ты ведешь себя так, словно ты с ней на короткой ноге!
Он ничего не отвечал.
Совсем ничего.
Я снова тряхнул его и взглянул на Ромео, который покачал головой и вытер кровь с его щеки.
– Нам нужно уходить, – произнес Ромео. – Сейчас же, дружище. Здесь убитые – и кто-то должен ответить за их смерть, и лучше будет, если нас здесь не будет, когда начнут задавать вопросы.
– Я все еще хочу пить, – заявил Меркуцио. – А у вас никогда не бывает вина. Мы должны вернуться.
Я отвесил ему затрещину – и на какой-то краткий миг увидел на его лице настоящее смущение, как будто мне удалось на мгновение пробудить его от глубокого сна, но затем он медленно поднял руку и недоверчиво коснулся свежего пятна на щеке, там, где я ударил его, и покачал головой.
– Как печально, – сказал он. – Как печально, что у сыновей Монтекки в жилах вместо крови молоко и вода.
– Лучше вода, чем такое вино, – возразил Ромео. – Пойдем же, Меркуцио, ты и так достаточно выпил – надеюсь, что так, потому что это, по крайней мере, объясняет то, что ты творишь. Умоляю тебя, позволь нам отвести тебя домой.
– Домой? К моей… жене?
Голос Меркуцио звучал так мрачно, что я вдруг испугался за эту несчастную женщину. Меркуцио – каким он был до того, как повесили его друга, – тот Меркуцио тоже умел жалить, как овод, но его шутки не были жестокими, они искрились добродушием и весельем. Этот яд внутри него был чем-то новым и явно не предвещал ничего хорошего.
– Быстро же вы хотите отделаться от меня после долгой разлуки, друзья мои! А я думал, что вы любите меня по-настоящему.
– Мы и правда любим тебя по-настоящему, и ты знаешь, что я готов умереть ради тебя, но сейчас это сущее безумие. Пойдем же, пойдем и выпьем по бокалу доброго вина где-нибудь в более подходящем месте. Идем?
Ромео говорил так мягко, так искренне, что, видимо, даже в израненном сердце Меркуцио его слова нашли отклик. Меркуцио протянул руку и хлопнул Ромео по плечу.
– Что ж, пойдем, – согласился он. – Возможно, флорин – не такая уж высокая плата за все это. Но теперь вы, дорогие мои, будете платить за выпивку!
– Один стакан, – немедленно отозвался Ромео. – По одному стакану – и сразу домой.
Чем бы ни было безумие, которое владело Меркуцио только что, оно, похоже, прошло без следа. Мы отмылись от крови и грязи, насколько это было возможно, и затем нашли уединенное местечко, где можно было выпить. Один стакан превратился в три. Меркуцио, казалось, пребывал в прекрасном расположении духа. А когда на другом конце улицы появились прохожие – он предложил нам затихнуть и послушать, о чем они говорят.
Прохожие были не простые: сам Капулетти, гуляющий в сопровождении слуги и графа Париса – кузена Меркуцио и родственника самого герцога. Этот серьезный человек был старше нас с Ромео и, судя по всему, собирался жениться: ходили слухи, что он хочет посвататься к дочери Капулетти. Я слышал только отрывок их беседы: граф Парис утверждал, что и более юные девицы, чем Джульетта, становились отличными женами и прекрасными матерями, а ее отец спорил с ним, мудро возражая, что, по его наблюдениям, такое раннее начало супружеской жизни часто ни к чему хорошему не приводит. В конце концов мужчины прекратили спор, видимо оставив на потом решение вопроса, что делать с юной Джульеттой, – и двинулись дальше.
И все было ничего, пока Ромео не заявил:
– Нам нужно вмешаться, кузен.
Я взглянул на него, хмуро, но все еще не чувствуя особой тревоги. Мы все, наверно, выпили слишком много вина для такого жаркого дня. Ромео вскочил на ноги и ринулся вслед уходящим, а за ним, отставая всего на шаг, побежал Меркуцио. Когда я догнал их, я увидел, что Капулетти и граф Парис удаляются вместе, крайне довольные друг другом, а слуга, довольно тупой на вид, остался стоять с листком бумаги, который ему дали. Прежде чем я успел остановить Ромео, тот поравнялся со слугой и заглянул ему через плечо, уставившись в развернутый листок.
– Здорово, молодец, – пропел Ромео, сцепив руки за спиной и являя собой живое воплощение воспитанного молодого господина из Вероны.
– И вам доброго дня, синьор, – ответил слуга и с надеждой протянул ему лист. – Умоляю вас, сударь, вы умеете читать?
– Ах, к моему великому сожалению, умею, – произнес Ромео и с вежливой улыбкой взял в руки бумагу и стал читать. Я подошел поближе и прислушался, как только он стал перечислять имена: граф Ансельм, вдова Витрувио, синьор Плаченцо, Меркуцио… Розалина тоже упоминалась в этом списке, хотя я точно знал, что она уехала. И Тибальт там тоже был, и поэтому я предположил, что и остальные Капулетти в этом списке должны были быть, хотя я не уловил их имен.
– Прекрасный выбор, – заметил Ромео. – И куда им всем следует прибыть?
– К нам, – ответил слуга.
Ромео послал мне взгляд, полный веселого удивления, а потом доверительно обнял тупицу за шею:
– Еще разок – куда?
– На ужин, – сказал тот. – К нам домой.
– А чей это дом?
– Моего хозяина.
Да уж, этот парень был туп как дерево. Ромео еле удержался от смеха, но потом снова овладел собой.
– Ну разумеется, – кивнул он. – Как же я сам-то не догадался.
– Мой хозяин – богатый и могущественный синьор Капулетти, – гордо вздернул голову слуга и выпятил грудь, словно это богатство и могущество распространялось и на него самого. – Если вы не родня Монтекки – ради Бога! – тогда приходите тоже и выпейте за его здоровье. Всего вам хорошего!
И он бросился выполнять данное ему поручение, хотя я сомневался, чтобы он запомнил хотя бы половину имен, которые зачитал ему Ромео.
Ромео же задумчиво смотрел ему вслед, и я почувствовал первый укол тревоги.
– Что, дружище?
– Розалина, – коротко отозвался он.
– Она уехала, – сказал я. – Уехала далеко. Ее там не будет.
– А если будет?
Я схватил его за плечи и поволок туда, где нас ждал Меркуцио. Мысли мои заметались и закружились, натыкаясь друг на друга в тесной черепной коробке, но самой главной, самой заметной и самой пугающей среди них была одна: голос бабушки со всей строгостью напоминал мне о моих обязанностях и о последствиях в случае их неисполнения.
– Я пойду, – провозгласил Ромео. – Это бал-маскарад, насколько я слышал. И я пойду туда тайно. И если она там будет…
– Братец, я же сказал тебе, что ее там не будет!
– Но ты можешь и ошибаться, – сказал он, и в его голосе не было ни следа легкомыслия – только спокойная уверенность. – Я пойду, Бенволио. И если она действительно отдала себя Богу и удалилась в монастырь – что ж, тогда я откажусь от своей любви, раз уж так угодно Ему. Но я пойду, чтобы собственными глазами убедиться, что она уехала.
– Ты рискуешь жизнью из-за пустяка.
– Нет, – покачал он головой. – Я рискую ради ангела, сошедшего с небес. И ты поступил бы так же на моем месте, если, конечно, ты сделан не изо льда.
Он даже представить себе не мог, в каком адском пламени я на самом деле горю. И он не имел права подвергать себя такому риску. Не имел права любить ее так неосмотрительно. Не имел права заставлять рисковать и меня, потому что не мог же я позволить ему отправиться туда в одиночку – в это змеиное логово.
Что-то похожее на бешенство звучало в моем голосе, когда я сказал:
– Что ж, тогда давай пойдем на этот бал. Все красавицы Вероны соберутся там – ты сравнишь их с предметом своей страсти и поймешь, что вместо павлина любуешься вороной.
Но я и сам не верил в свои слова: во всей Вероне не было женщины прекраснее Розалины, не было женщины, которая могла сравниться с ней очарованием и привлекательностью. Я просто надеялся, что влюбчивый Ромео на этом празднике Капулетти найдет себе новый объект обожания.
Меркуцио, который все это время стоял, глядя на нас с нехорошим блеском в глазах, допил вино и швырнул кубок прямо на мостовую, где тот, разумеется, разбился, а когда хозяин таверны заголосил – даже бровью в его сторону не повел.
– Вы что это здесь замышляете? – спросил он и схватил нас обоих за шеи, скорее для того, чтобы не упасть, нежели желая обнять нас. – Какое-то развлечение? Только не произносите никаких женских имен, а иначе я затолкаю их вам обратно в глотку!
– Чудесное развлечение, – ответил Ромео. – Но ты должен пообещать, что будешь вести себя как положено, Меркуцио! Если ты сможешь обуздать свой нрав – это будет отличное приключение, хотя и не безопасное.
Мне бы не хотелось, чтобы он привлекал к этому Меркуцио, – я опасался, что Меркуцио непременно превратит невинную забаву в рискованную и чреватую бедой выходку.
– Приключение? – повторил Меркуцио и состроил смешную, очень довольную рожицу. – Вы просто обязаны посвятить меня в это.
Ромео и Меркуцио было не остановить – как я ни старался. Поэтому я решил оставить попытки их вразумить и только надеялся, что смогу помочь им остаться в живых после этого приключения. Или лучше сказать – стихийного бедствия.
Ночью, чистые и одетые в маскарадные костюмы, на которых не было наших фамильных цветов, мы собирались отправиться во дворец Капулетти в сопровождении лишь нескольких слуг. У меня была маска совы, Ромео был котом (должно быть, в насмешку над Тибальтом), а что до Меркуцио – то он был в ослепительной золотой маске, сияющей, словно восходящее солнце, но при этом был единственным из нас, кто имел законное право находиться на этом празднике.
– Быть дальним родственником герцога иногда не так уж и плохо, – сказал он, натягивая маску на лицо. – Даже Капулетти боятся пренебрегать моей семьей, хотя они и не в восторге от моих… друзей.
Я невольно задумался, кого именно он имеет в виду: нас или того, память о ком так старательно пыталась уничтожить его семья.
Хотя и Меркуцио, кажется, все-таки не думал о нем в этот момент – по крайней мере, я очень сомневался в этом: он снова, казалось, пребывал в своем обычном веселом и ироничном состоянии духа, полный искрящегося остроумия и готовый к авантюрам.
Мы были очень близки к тому, чтобы незаметно исчезнуть, но в этот момент раздался властный, резкий стук в дверь моих покоев, и мы застыли на месте. «Не обращай внимания!» – прошептал Меркуцио одними губами, но я покачал головой, стащил с лица маску и подошел к двери, чтобы впустить нежданного гостя.
И что это был за гость!
В дверь стучали не кулаком и не костяшками пальцев – в дверь колотили деревянной палкой, и эта палка была не чем иным, как клюкой моей бабушки, а сама старая ведьма стояла за дверью, одетая во все черное и закутанная в шали. Я вообще редко видел ее стоящей на ногах, и никогда, никогда раньше она не стучала в мою дверь. Она, конечно, была не одна: не меньше четырех служанок крутилось вокруг нее в тесном пространстве коридора, взволнованно поддерживая ее под локти, словно боясь, что она вот-вот рухнет. Они пребывали в странной уверенности, что она слабая и беспомощная старая женщина, но я увидел на ее лице только слепящую злобу – и никакого намека на слабость.
Она стукнула своей клюкой по порогу с такой силой, что заглушила все остальные звуки, и уставилась на меня из-под седых нависших бровей.
– Ну? – требовательно произнесла она. – Ты что, собираешься заставить меня стоять на пороге, как неучтивый невежа? Или, может, мне стоит поучить тебя манерам при помощи своей клюки?!
Я отступил назад и отвесил ей глубокий почтительный поклон, и бабушка перешагнула через порог и двинулась навстречу к нам, каждый раз вбивая клюку в пол с таким грохотом, как будто ее целью было загнать ее как можно глубже. Ее свита следовала за ней, все тоже в черных одеждах, даже слуга, который, если уж на то пошло, должен был бы носить ливрею цветов Монтекки: старуха ненавидела яркие цвета так же неистово, как и все остальное.
Слуга закрыл дверь за всей честно́й компанией и встал около двери с явным намерением не дать никому выйти из комнаты. Я не возражал. Я был удивлен – слишком удивлен, наверно, – и недоумевал, что могло выманить ее из логова с пылающим очагом.
Она обвела нас всех взглядом.
– Снимите свои дурацкие маски, – прошипела она, обращаясь к Ромео и Меркуцио. И даже Меркуцио счел за лучшее послушно выполнить ее приказ и стоял с опущенными долу глазами, очевидно боясь вызвать новый взрыв ее неудовольствия.
Но не он был причиной ее раздражения.
Она обратила свой драконий взгляд на меня.
– Я предупреждала тебя! – И она постучала скрюченным от старости пальцем по моей груди. – Я предупреждала: ты будешь отвечать за последствия! Злые языки не дремлют, мой мальчик! Вы трое – вас видели сегодня в таверне, которая ничуть не лучше навозной кучи! Драка, убитые, раненые! Вы думали, что герцог не услышит об этом и не призовет к ответу твоего дядюшку и твоего, глупый Меркуцио, отца?! Вы опозорили нас и заработали очки в пользу Капулетти, а это недопустимо!
Ее слезящиеся глаза сузились, а губы вытянулись в тонкую ниточку.
– Монтекки не должны опускаться настолько низко, чтобы драться с оборванцами в тавернах. Раз уж вы все равно рискуете своей шкурой ради глупых забав – так обратите это хотя бы на пользу семье! Я слышала, вы вбили в свои пустые головы, что отправитесь на бал во дворец Капулетти. Так идите. И найдите способ унизить их в их же собственном доме. Может, хоть соблазните ту несчастную девчонку…
– Розалину? – Ромео встрепенулся, словно борзая, почуявшая запах добычи. – Разве она не уехала в монастырь?
– Ходят слухи, что она никогда не попадет туда, – сказала бабушка с еле заметной усмешкой на губах. – Ее брат Тибальт лично бросился за ней верхом, чтобы вернуть ее, когда она сбежала и направлялась в монастырь, который выбрала сама, а не в тот, куда ее определяла семья. Ее держат взаперти, но, по слухам, на сегодняшнем балу Капулетти хотят показать всем, какая у них благополучная и дружная семья, поэтому она должна присутствовать и даже, верно, будет танцевать. Ты же так хотел эту девушку, Ромео. Возьми же и обесчести ее – сейчас отличная возможность!
– Обесчестить ее? – Ромео отшатнулся, святая простота. – Но я никогда…
– Мужчины лишают женщин чести, – прервала его бабушка. – Вот и все, что они делают, – если отбросить в сторону всю эту любовную чушь. Сделай же с ней все, что тебе нужно, и не слушай свою слишком нежную совесть. Давайте, идите и унижайте Капулетти до тех пор, пока они не бросятся на вас, и тогда деритесь, да смотрите, чтобы мне не было стыдно за вас! Если даже кто из вас и пострадает в этом бою – я плакать не буду. Несколько шрамов и ран вам не помешают – давно пора становиться мужчинами, а не сосунками!
Я больше не мог молчать:
– А если нас убьют?
– Тогда станете мучениками за честь семьи – и это не самая худшая участь для вас. – Она снова схватила клюку и треснула ею об пол с удивительной силой. – Идите и унизьте Капулетти, но не проливайте их крови в их же доме. И если вы провалитесь – я не могу рассчитывать на то, что ваш дядюшка пойдет защищать вашу честь.
Она повернулась и внезапно, без всякого предупреждения, ощутимо треснула своей палкой Меркуцио по бедру, да так, что у него, должно быть, остался синяк от этого удара. Он открыл рот, но ничего не сказал. А бабушка уставилась на него с настоящей угрозой.
– А ты, – прошипела она тихо своим скрипучим голосом, – ты, горшок с дерьмом, извращенец… защити свою репутацию в бою или умри, истекая кровью, и сделай это побыстрее. А если ты совратишь кого-нибудь из моих, я собственными руками убью тебя, сделаю то, что не смог довести до конца твой слабый духом отец. Держи свой меч в ножнах.
Меркуцио ничего не ответил, но в глазах у него плескалось что-то подозрительно напоминающее его собственную желчь и ненависть к Железной Синьоре. Он склонил голову, но никому из нас и в голову не пришло бы, что он сдается. И пока она, спотыкаясь, брела к дверям в сопровождении своей свиты, он провожал ее взглядом.
А потом он снова натянул маску и как будто спрятал за ней ту черную ярость, которая только что кипела в его душе.
– Если я правильно расслышал, ваша бабуля только что приказала нам идти и дразнить Капулетти, – сказал он. – И я собираюсь выполнить ее приказ. А как насчет тебя, Бенволио? Ромео?
Ромео кивнул, но глаза его светились отнюдь не злорадством – в них была надежда. Он из всего, что говорила бабушка, услышал только одно. Имя – Розалина.  У меня в товарищах были глупый мальчишка и мужчина, одержимый дьяволом. Да и как ни печально признаваться, весть о присутствии Розалины меня самого порядком взволновала. Что-то всколыхнулось у меня в душе, что-то такое, от чего мое сердце билось сильнее и от чего я, как мне казалось, сумел уже избавиться.
Надежда.
И это было по-настоящему неблагоразумно. Я чувствовал, как в глубине души у меня просыпается чувство, глубокое и неправильное, которое могло вывести меня только на одну дорогу – вниз, во тьму. Бабушка не стала бы плакать ни о наших ранах, ни о нас самих; Меркуцио уже показал, что он так же жесток и бессердечен, как и большинство жителей Вероны. А Ромео, мой славный кузен, готов был с легкостью сунуть голову в петлю, потому что был страстно влюблен.
А я… я, который мог бы и должен был бы положить всему этому конец, любыми способами заткнуть пасть ревущему и извергающему огонь дракону… я вместо этого молча, про себя повторял имя Розалины и знал: что бы ни случилось дальше – я пойду туда, и пойду с радостью.

В этот раз нам не надо было ускользать из дома тайно, как обычно приходилось делать мне: в этот раз мы шли к дому Капулетти во всей красе, у всех на виду, в масках и в сопровождении слуг, с факелами, освещавшими нам путь и отпугивающими всех, у кого могло бы возникнуть желание на нас напасть. Трое молодых знатных синьоров, которые хотят повеселиться и потанцевать. И хотя Ромео и Меркуцио шли быстро, я все равно их подгонял. Сердце у меня бешено колотилось, но не от быстрой ходьбы: я ведь уже и не чаял увидеть когда-нибудь глаза Розалины наяву, и как бы я ни страдал без нее – в монастыре она стала бы для меня недосягаема. Эта мысль согревала мне душу: если бы она стала Христовой невестой – я бы не стал ревновать ее к Богу, но теперь – теперь она была здесь, живая и реальная, а Ромео всю дорогу восхвалял скучающему и раздраженному Меркуцио ее красоту.
– Говорю тебе, у нее самая волшебная кожа, какую я когда-либо видел, – сказал Ромео, чуть задыхаясь от быстрой ходьбы, когда мы вышли на Виа Мадзини.
Мы увидели множество факелов, со всех сторон стекавшихся к дворцу Капулетти, и в этом море огней наше прибытие прошло незамеченным. Одну компанию я разглядел: они были в цветах семейства Скала, и было их человек десять, не меньше, да еще жены, дочери, сыновья и дальние родственники – все они прибыли на праздник. Возможно, там была и моя нареченная – Джулиана. Капулетти здорово потратился на этот бал, это точно, но он явно хотел произвести впечатление на графа Париса и поразить его, продемонстрировав высокое положение своей дочери. Графу по статусу полагалась жена, которую не стыдно было бы представить в обществе.
– Я пойду искать Розалину, – взволнованно заявил Ромео, как только мы подошли ближе к дворцу и смешались с другими гостями с факелами. – Я знаю, она пойдет со мной. А вам нужно только отвлечь Тибальта и убедиться, что все женщины рядом с ней заняты, может быть – потанцевать с ними…
Меркуцио взъерошил ему волосы.
– Так не терпится лишить девушку девственности? – спросил он и отскочил в сторону от разъяренного Ромео. – Но ведь именно это поручила вам ваша бабушка, разве нет? Или ты уже забыл ее приказ? Унизить Капулетти, показав, что их девственница – будущая монашка – не лучше шлюхи. И если ты вдруг передумал – давай я сделаю это вместо тебя.
Ромео толкнул его в гневе. Я не видел его лица под маской, но мне казалось, что гримаса на нем примерно такая же, как та, что исказила и мои черты.
– Хватит! – Я резко оборвал их. – Я старший Монтекки, а Ромео вовсе не должен рисковать жизнью ради всего этого. Если Тибальт захочет наколоть кого-нибудь на лезвие своего меча – пусть лучше это буду я, чем наследник Монтекки.
– Нет! – воскликнул Ромео и схватил меня за локоть. – Бен, нет! Бабушка может таким образом побеждать в своей войне, но мы не должны!
– Женщины ведут самые кровавые войны, – произнес Меркуцио и горько рассмеялся. – Это девка Капулетти обрекла моего друга на смерть – и я знаю, кто это. И меня не волнует ни ее честь, ни ее жизнь. Ваша бабушка права. Обесчестить эту дрянь – и пусть это станет расплатой за то, что она сделала.
Я вырвал свою руку у Ромео и взглянул Меркуцио в лицо.
– Да что за дьявол в тебя вселился?! – спросил я. – Око за око, такой теперь будет твоя жизнь? Кровь за кровь? Удар за удар?
– Мера за меру, – ответил он. – И наша жизнь всегда была такой, братец Бен, а если ты не догадывался об этом, то ты гораздо глупее, чем я всегда думал, и тогда очень хорошо, что наследником является Ромео, а не ты. Видимо, жидкая английская кровь разбавила хорошую веронскую породу.
Он повернулся ко мне спиной, а я невольно потянулся к мечу, но все-таки остановился – по одной причине: я всегда знал, что Меркуцио ради красного словца не пожалеет и отца. И даже своих друзей.
– Это говорит демон внутри тебя, – сказал я. – И имя этого демона – горе. Но если ты ужалишь меня еще раз – я ужалю тебя в ответ. Поверь мне.
Он поднял руки, сдаваясь.
– Меня вообще это не волнует, – заявил он. – Иди ты, если хочешь. Но если ты не пойдешь, я сам разыщу эту Розалину и всем предъявлю доказательства ее бесчестия – еще до того, как начнут звонить колокола.
И что нам оставалось делать? У нас с Ромео теперь были свои собственные причины для того, чтобы подойти вместе с Меркуцио к мажордому Капулетти, который проверял имена по списку, прежде чем пропустить гостей внутрь. Меркуцио назвал свое родовое имя и, кивнув в сторону нас, заявил, что мы его деревенские родственники. Мажордом недовольно нахмурился, но вынужден был пропустить нас: Меркуцио состоял в родстве, пусть и дальнем, и с герцогом, и с графом Парисом, и никто не хотел, чтобы его обвинили в неуважении к родственникам будущего жениха.
В зале с низким потолком, освещенном факелами, по стенам стояли столы, которые ломились от яств и напитков. Я еще не бывал здесь – во время визитов в дом врага мне не приходилось посещать этот зал, и взгляд мой невольно задержался на огромном шелковом штандарте, колыхавшемся на стене. На штандарте были вышиты герб семьи и девиз: «Мы платим за все! » Это была довольно многозначительная фраза, в ней содержался намек на то, что они платят не только денежные долги, но и не оставляют неотплаченными обиды и оскорбления. Я стал напряженно размышлять, как можно было бы использовать этот впечатляющий флаг против его обладателей: можно было бы украсть его и надеть на осла – о да, осел, везущий пьяницу, одетого в цвета Капулетти, по главной площади… Эта картинка заставила меня улыбнуться, и я запомнил ее, чтобы потом к ней еще вернуться. Такая издевка должна была бы их вывести из себя, особенно Тибальта.
Но улыбка сползла с моих губ сразу же, как только в центре толпы незнакомцев и людей в масках я увидел девушку с гордо выпрямленной спиной, высоко поднятым подбородком и полной достоинства осанкой. Она была слишком высокой и выделялась из общей массы, а маска ее была простой, белой, украшенной только мелкими алыми самоцветами. «Но она и не нуждается в оправе», – подумал я. Платье на ней тоже было очень простое и скромное – его могла бы надеть даже вдова, а для девушки, которая собиралась в монастырь, оно и вовсе подходило как нельзя более.
И все же, несмотря на все ее старания, даже этот наряд не мог сделать из нее простушку.
Розалина стояла у колонны в углу комнаты, вежливо улыбаясь и отвергая все приглашения на танец. В руках она держала маленький бокал с вином, но вряд ли пригубила его.
Я не был первым, кто ее заметил.
Первым ее заметил Меркуцио.
Он без промедления бросился к ней, склонился в почтительном поклоне, поцеловал ей руку со всей возможной учтивостью и аристократизмом – и уже не выпускал ее руки из своей. Он придвинулся к ней ближе, и я видел, как губы его шевелятся под маской. И еще я видел, как Розалина отступила в сторону за колонну – что бы он ни говорил ей, ее это явно испугало.
Ромео вздохнул, стоя подле меня.
– Наверно, не надо было мне приходить, – сказал он. – Твои легкие туфли готовы пуститься в пляс хоть сейчас, а моя душа придавлена к земле печалью, и я не могу двинуться с места. Я не могу найти ее…
Я вдруг понял с некоторым удивлением, что он смотрит прямо на Розалину, на девушку, которую боготворит так неистово, – и не узнает ее. Не видит в толпе, на которую взирает со вселенской печалью во взгляде.
Меркуцио по-прежнему не выпускал руки Розалины, и я видел, как побелели костяшки ее пальцев, когда она пыталась высвободиться. Его губы шевелились прямо около ее уха, но в конце концов она все-таки выдернула руку и стремительно пошла прочь, сквозь толпу и тысячи развевающихся в танце юбок.
Я почувствовал, как кровь приливает у меня к лицу под маской и кулаки сжимаются сами собой. Но я заставил себя остаться на месте, а Меркуцио вернулся к нам и уставился на толпу с тем нехорошим блеском в глазах, который мне так не нравился.
– Пойдем, нежный Ромео, ты должен потанцевать, – сказал он и чуть подтолкнул моего кузена. – Ты же влюблен, так одолжи крылья у Купидона и взлети на них выше всяких условностей.
Он снова толкнул Ромео. Ромео толкнул его в ответ.
– Я ранен его стрелой так тяжко, что крылья не несут, – сказал он. И еще что-то он говорил, но я уже не слышал, потому что увидел пробирающуюся сквозь толпу Розалину. Она шла по направлению к нам, но смотрела не на меня, а на Меркуцио. Под маской я не мог определить выражение ее лица, но мне показалось, что она встревожена.
Ромео и Меркуцио продолжали спорить у меня за спиной – вернее, Ромео настаивал на том, что влюблен без памяти, а Меркуцио насмехался над ним и дразнил его двусмысленными остротами. Я отошел от них и медленно пошел по залу, так чтобы не привлекать к себе их внимания, и влился в толпу танцующих в центре зала. Пожилые мужчины и женщины сидели и смотрели на веселящихся, я кивнул им и пригласил на танец какую-то пробегавшую мимо девушку в маске оленя, мы сделали несколько па, а потом я передал ее мужчине в богатом наряде цветов Капулетти и в кроваво-красной, с золотом маске. Тибальт. Я узнал его по высокомерно поджатым губам и отвернулся в надежде, что он меня, в свою очередь, не узнал. Было похоже, что не узнал, и танец продолжился, шаги и хлопки, повороты и руки, вскинутые вверх, когда музыканты отбивают очередной такт…
…и тут вдруг моя рука оказалась в руке Розалины, и мы медленно закружились, как опавшие листья в осенний день на ленивом ветру, наши глаза встретились и не могли оторваться друг от друга. Губы ее приоткрылись, но она ничего не говорила. И я молчал. Когда пришла пора смены партнеров, я потянул ее в сторону – и она пошла со мной с большой охотой.
– Вам нельзя здесь быть, – зашептала она низким, встревоженным голосом, и ее глаза под маской строго смотрели на меня. – Если мой брат вас заметит…
– Никому не позволяйте уводить вас из толпы, – перебил я ее. – Обещайте мне, что не позволите.
– Меркуцио уже пытался это сделать, – сказала она и посмотрела на меня с выражением, которое я расценил как досаду. – Я не так глупа, чтобы дать причинить себе вред. Что там насчет меня задумано?
– Ничего хорошего, – ответил я. – Капулетти хотят получить компенсацию за сегодняшние свои потери, а Монтекки пытаются ударить первыми… но почему же вы здесь?!
Пожалуй, это прозвучало более пылко, чем я хотел бы, и чересчур сердито.
– Это не моя вина, – сказал она. – Я спряталась в монастыре, но Тибальт явился и забрал меня. Аббатиса не хотела меня выдавать, но он угрожал ей жестокой расправой в случае сопротивления – и я согласилась вернуться. Они скоро отправят меня в другой монастырь, который выберут сами. А сейчас я им нужна здесь в качестве достойной оправы для их бриллианта – Джульетты.
В голосе ее не было горечи, как мне показалось, – только усталость.
Как и Меркуцио, я взял ее за руку, но девушка на этот раз не пыталась вырвать ее. И даже наоборот – ее пальцы так вцепились в мои, что мне стало больно.
– А вы не можете попытаться еще раз? – спросил я. – Ускользнуть, найти место, о котором они не узнают, и…
Она медленно покачала головой, не глядя по сторонам.
– У моей семьи длинные руки, и на свете нет такой обители, до которой они не могли бы дотянуться. Так что лучше мне не подвергать риску ни в чем не повинных людей. Что бы ни ждало меня впереди – я принимаю это.
Она моргнула и покосилась на Меркуцио, который неподалеку склонил голову, слушая другую молодую девушку – состоящую в более отдаленном родстве, но все же урожденную Капулетти.
– Ваш друг… я знаю, он очень страдал, но боюсь, что он сильно изменился по сравнению с тем, каким я его помню.
– Что он сказал вам? – Я понимал, что толпа танцующих больше не прикрывает нас и пожилые гости начинают смотреть на нас с подозрением, а нам нельзя было привлекать излишнее внимание. – Он…
– Приглядывайте за ним, – перебила она меня и высвободила руку. – В нем есть что-то темное, и это вот-вот вырвется на свободу. Если этого еще не произошло. Есть только одна причина, по которой я сегодня согласилась покинуть свою тихую комнату, – продолжала Розалина. – Сейчас звездный час моей кузины Джульетты. Я бы не хотела пропустить его.
– Розалина… – Я произнес ее имя, услышал, как нежно оно звучит в моих устах, и заметил, как вспыхнули ее глаза в ответ и как она задержала дыхание. Я приблизился к ней еще на шаг, но не касался ее. Больше не касался. – Пусть Бог хранит вас, если я не могу.
– И вас, – ответила она, и я увидел, как блеснула слеза в уголке ее глаз, но Розалина быстро сморгнула ее. – И вас.
А затем она повернулась и ушла, пробираясь сквозь бурлящую толпу.
Я сразу почувствовал холод, как будто она была единственным источником тепла в этом зале, и у меня закололо в затылке от внезапного приступа тревоги, потому что я увидел, что Меркуцио тоже исчез. Он удалился куда-то с той неопытной молоденькой Капулетти.
Меркуцио носил в себе лютую и искреннюю ненависть, и вряд ли его что-то могло остановить на пути отмщения за свою потерянную любовь.
А потом я увидел Ромео.
Джульетта вошла в зал, держа под руку своего блистательного жениха, графа Париса, но большинство бросилось приветствовать не эту пару, а более влиятельного родственника графа, герцога Вероны, который тоже царственно вплыл в зал в сопровождении многочисленной свиты. Танцы прервались, и все взоры обратились на герцога и его свиту, хотя предполагалось, что весь этот праздник устраивается в честь краснеющей, смущенной девочки – Джульетты.
Милая маленькая Джульетта и в самом деле выглядела в своем наряде и маске скорее ребенком, чем женщиной. Она вдруг устремила взгляд на лицо моего кузена – на его лицо без маски, потому что он вдруг стащил маску с лица. Она тоже зачем-то сняла маску, и я увидел, что на их лицах написано одно и то же: восхищение. Почти религиозный экстаз, что-то за пределами обычной увлеченности. Что-то на грани приличий.
Ромео уже не раз попадал в любовные сети, но это было ни на что не похоже… На этот раз было что-то новое в его лице, в его глазах, в том, как он весь вытянулся и сосредоточился, в том, как напряглись его руки. И то же самое я видел, словно в зеркале, в ней, бледной и прекрасной, но так же опасно похожей на фанатичку.
Что было еще хуже – Тибальт тоже это видел. Я стоял достаточно близко к нему, чтобы слышать, как он бормочет синьору Капулетти:
– Дядюшка, это Монтекки, наш враг, он явился сюда, чтобы оскорбить нас!
Капулетти не был дураком – он оценил взглядом моего кузена и произнес:
– Юный Ромео, не так ли?
– Да, это он, это презренный Ромео, – сплюнул Тибальт и уже выбросил было вперед руку с мечом. Я тоже нащупал рукоятку своего меча – конечно, вступать в сражение здесь было бы глупо и бессмысленно, но не мог же я позволить Капулетти запросто убить моего кузена, не попытавшись защитить его.
Но мне не пришлось в этот раз отведать меча Тибальта, потому что его дядя резко остановил его, схватив за руку.
– Нет! – сказал он. – В Вероне его считают добродетельным и хорошо воспитанным юношей, и я не хочу, чтобы весь город судачил, что здесь ему был оказан плохой прием.
Слова его были сладкими, как мед, но тон, которым он говорил, был кислым, как уксус. Конечно, он думал о политике и о том, что в зале присутствует сам герцог.
– Будь благоразумен и просто не обращай на него внимания.
Тибальт издал глухой протестующий рык и хотел было высвободиться, но его дядя не разжимал своей хватки:
– Это мой дом и мой приказ. Так что давай-ка полюбезнее, и нацепи на физиономию выражение радости, а то испортишь праздник.
– Оно неуместно, когда под видом гостей приходят враги. Я не смогу этого вынести! – воскликнул Тибальт.
– Ты должен это вынести! – Капулетти с силой вывернул руку племяннику. – Я  сказал – должен. Кто здесь хозяин – я или ты?
– Вы, – процедил Тибальт сквозь зубы, хотя даже под маской было видно, как вспыхнуло от злости его лицо. – Но это позор.
– Позор, если мне придется силой тебя успокаивать, – возразил его дядюшка, и в голосе его звучала неприкрытая угроза. – Иди же и веселись.
Это был приказ, и Тибальт выполнил его, хотя и продолжал бросать убийственные взгляды в сторону Ромео, а я понимал, что в случае чего дело не ограничится лишением старшего сына Капулетти ужина. Тибальт врезался в толпу и также пошел прочь, раздвигая ее, – но делал он это с куда меньшим изяществом, чем его сестра.
А я, к своему вящему ужасу, обнаружил, что Ромео уже прижимает Джульетту Капулетти в уголке к колонне, и руки их сплетены в любовной истоме, и губы их встречаются, сначала робко и нерешительно, а потом со все большей страстью. Да, эта девочка Капулетти, невеста, сегодня могла бы лишиться чести, без сомнения, но я не хотел бы, чтобы это произошло здесь и при помощи моего любвеобильного кузена.
С огромным облегчением я увидел, что толстая старая кормилица Капулетти уже ковыляет к ним, чтобы испортить им удовольствие и отослать Джульетту к матери, и останавливается на мгновенье, чтобы ответить на вопрос моего возбужденного кузена, прежде чем отмахнуться от него, как от надоевшей мухи.
Я бросился к нему и не мог не заметить, как он бледен и какие потрясенные у него глаза.
– Она Капулетти, – сказал он, обращаясь скорее к самому себе, чем ко мне. – Моя жизнь в руках моего врага.
– Нам надо уходить, – произнес я и повел его за локоть к выходу. – Шутки закончились.
Если, конечно, шутки вообще были.
Я нашел глазами Меркуцио – он выходил из алькова. Увидев нас, он направился в нашу сторону, отвешивая направо и налево насмешливые поклоны Капулетти.
Сам синьор Капулетти вдруг вырос перед нами и преградил нам путь. В его тяжелом взгляде была ненависть, но тон, которым он к нам обратился, буквально сочился медом или сладким ядом:
– Господа, зачем же вы собрались уходить так рано? Вы разве не хотите отведать нашего праздничного угощения?
– Мы уже сыты, дорогой синьор Капулетти, – ответил Меркуцио и изобразил свой самый глубокий, самый насмешливый поклон. – Благодарим вас.
Улыбка Капулетти стала кислой, и он кивнул:
– И я благодарю вас всех, спасибо вам, дорогие господа, спокойной ночи.
Он распорядился насчет факелов для нас, чтобы проводить нас до дома. И, словно по сигналу, многие из гостей тоже начали прощаться.
Ромео, словно Лотова жена, все оборачивался назад с выражением болезненного восхищения на лице, пока я тащил его к выходу, а когда я взглянул на Джульетту, то увидел, что она вскочила и, вопреки всякому здравому смыслу и приличиям, едва не бросилась за нами вслед – кормилице пришлось чуть ли не силой удерживать ее на месте.
Я чувствовал, что все тело моего кузена сотрясает мелкая дрожь, что его неудержимо тянет туда, к ней. Это было больше чем увлечение, даже больше чем любовь.
Это была темная сила, неподвластная человеческой воле. И это не могло закончиться хорошо.
– Я должен вернуться, – проговорил Ромео, как только мы вытащили его на улицу. Ночная прохлада была весьма ощутима после слишком жаркого зала, и я запахнул полы плаща поплотнее, пытаясь сохранить тепло. – Бенволио, я должен вернуться!
Меркуцио схватил Ромео за плечи и настойчиво повлек его прочь от дворца Капулетти в направлении нашего собственного дома, где мы оказались бы в безопасности.
– Безумец! – воскликнул он и расхохотался, запустив пальцы в кудри Ромео. – Дайте ему попробовать его волшебную Розалину на вкус – и его голод станет невыносимым и неутолимым. А ведь в этой девке нет ничего особенного, как и в любой другой.
Ромео начал было горячо спорить, но вскоре умерил свой пыл, а я вдруг, только в этот самый момент, осознал: Меркуцио, похоже, пропустил встречу Ромео с Джульеттой и, соответственно, думал, что его тоска, как и утром, связана с Розалиной. Но, глядя на то, как Ромео смотрел на Джульетту, я понял, что у него нет и не может быть чувства к кому-то другому: он забыл о Розалине, едва только остановил взгляд на ее юной кузине.
По каким-то мне самому не понятным причинам я не хотел говорить Меркуцио об этом. И Ромео тоже вдруг стал непривычно молчаливым.
– Может быть, ты и прав, – согласился я, отвлекая внимание от внезапной неразговорчивости Ромео. – А теперь – домой. Мы выполнили нашу миссию сегодня – Капулетти вынуждены были смирить свою гордыню и мы славно попользовались их гостеприимством. Бабушка должна быть довольна нами.
– Я попользовался не только их гостеприимством, – заявил Меркуцио и состроил дикую, ужасную гримасу. – Так что ваша бабушка будет куда сильнее довольна, чем вы думаете.
Я почувствовал укол тревоги, даже страха – и поспешил отвернуться от него. Человек, стоявший передо мной, больше не был моим другом – тем, кого я знал и любил так долго. Внешне он был таким же, как всегда, но душа его была разбита, вывернута наизнанку и выжжена дотла, и я носил по нему траур, потому что тот Меркуцио, которого я любил, умер несколько месяцев назад.
– Домой, – повторил я шепотом. – Мне нужен дом и покой.
Но в глубине души я знал: то, что произошло сегодня, будет преследовать нас вечно, как бы далеко мы ни убежали, и покоя нам теперь не будет никогда.

ИЗ ДНЕВНИКА ВЕРОНИКИ МОНТЕККИ, СОЖЖЕННОГО ПО ПРИКАЗУ СИНЬОРЫ КАПУЛЕТТИ  
Мой брат Бен изо всех сил старался избегать меня несколько месяцев, с того дня, как повесили у городской стены того блудника. Слава Богу! Мерзкие грешники должны быть наказаны по заслугам. Во что бы там ни верил Бенволио (а он известный еретик!), я уверена, что Богу был угоден мой поступок. Распустив слухи о том, что во всем виновата эта дрянь Капулетти, я обезопасила себя от Меркуцио, а он очень опасный враг. Я надеялась, что его тоже вздернут, но его отец оказался слишком мягкосердечным, и теперь я должна все время опасаться мести Меркуцио. Так что очень удачная мысль – обвинить наших врагов в том, что сделала я. 
Бенволио знает правду и ненавидит меня так, как только может брат ненавидеть сестру, но все же грань не перейдет и меня не выдаст. И все же я на всякий случай держу ухо востро. 
Уже объявлено о помолвке и назначена дата моего бракосочетания. 
Конечно, мне хотелось бы выйти замуж за красивого молодца, но синьор Энфиблед очень богат, и благодаря браку с ним я стану богатой и влиятельной дамой. Даст Бог, он долго не проживет, а если нет – не страшно: навещу ту ведьму, о которой шепчутся в городе, и ускорю его уход в мир иной. Кормилица говорит, что многие старые козлы таким образом попадали в рай, но я думаю, что все-таки им уготована жаровня в аду. 
Когда я выйду замуж, то, для собственной безопасности, распущу слухи о Меркуцио и Бенволио… Все легко поверят в то, что дружба их порочна, и на этот раз оба точно будут казнены: даже мягкосердечный герцог их не помилует. А я подкуплю пару свидетелей – и тогда мне больше ничто не будет угрожать. 
Но сначала – свадьба. 
Я настояла на том, чтобы это был грандиозный праздник, как и приличествует такой богатой даме, и пригласила лучшую половину Вероны отметить это событие вместе со мной. Мать, конечно, кривится и ворчит о дороговизне, но она всегда меня недооценивала  – дочь ведь, да еще и младшая. Но прежде чем я покину материнские объятия, я заставлю ее отдать мне все долги. 
Жаль, что миром правят мужчины. Я рождена для того, чтобы быть герцогиней. 
Пожалуй, выйду замуж за герцога, когда старый дурень отправится на тот свет. 

Миновали недели.
Отношения между двумя нашими кланами становились все хуже.
Ненависть порождала новую ненависть, жестокость – новую жестокость, причем повод для этого мог быть любой – настоящий или выдуманный. Никакие приказы герцога не могли остановить кровопролития. Сначала далекого родственника Капулетти пырнули на улице ножом – кто-то, кто даже не имел отношения к нашему роду, и все же обвиняли в этом Монтекки. Затем слугу Монтекки поймали и избили до полусмерти, когда он шел по поручению моей тетушки мимо ворот дворца Капулетти (не стоило ему, конечно, там появляться!).
И очень не ко времени, как всегда и бывает, неотвратимо и быстро, как несущаяся галопом лошадь, надвигалась свадьба моей сестры. Вероника стала капризной и мрачной, ей все не нравилось, ей невозможно было угодить, даже если речь шла о ткани или фасоне платья. Моя мать хранила молчание по этому поводу, а вот дядя не был так терпим: он сетовал, громко и часто, на ужасные расходы, которые ему приходится нести, дабы избавиться от племянницы. И несмотря на то что полученная от брака Вероники прибыль едва покрывала эти расходы, все мы втайне торжествовали, что она вскоре покинет нас.
В то яркое утро четверга, когда звон церковных колоколов еще висел в воздухе, я вышел из своих покоев и завернул за угол. И увидел Веронику, которая рыдала на скамье в саду. Она сидела прямо на солнце, не прикрываясь от него, – и это было очень странно: она всегда утверждала, что солнце портит женскую кожу, и вот вдруг она сидит на жаре, с красными глазами, а рядом с ней суетится одна из служанок, которая едва успевает подхватывать мокрые от слез платочки. Эта служанка, судя по всему, уже пострадала от буйного нрава моей сестрицы: на щеке у нее красовалось свежее пятно в виде маленькой пятерни. Должно быть, она была недостаточно расторопна в утирании Вероникиных слез.
Я хотел пройти мимо нее не останавливаясь, но Вероника подняла глаза и слабым, умоляющим голосом прошептала:
– Бенволио? Пожалуйста…
Я даже не мог припомнить, когда она вообще говорила это слово, поэтому остановился, глядя на нее сверху вниз. Я не чувствовал к ней ни капли симпатии. Какие бы неприятности у нее ни случились – она заслуживала куда больших бед, и я не забыл нашу маленькую семейную тайну. Ее маленькие изящные ручки были по локоть в крови – и я не собирался прощать ее за это.
– Что? – спросил я.
Это прозвучало довольно грубо, но меня это не заботило нисколько.
Она снова залилась слезами, на этот раз (я был уверен в этом) фальшивыми.
Я хотел было уйти, но служанка послала мне умоляющий взгляд, и мне вдруг стало ее ужасно жалко, и я вздохнул и присел на лавочку рядом с сестрой.
– Что? – спросил я снова, более мягко.
– Все не так, как должно быть! – ответила она и высморкалась в очередной платок. – Мое платье ужасно, Бенволио, наш дядюшка так урезал расходы на него, что этот наряд меня уродует, а званый ужин… если, конечно, он вообще состоится! Это же единственный день, когда я могу во всей красе показаться жителям Вероны, а он хочет, чтобы я выглядела как какая-нибудь торговка рыбой… Как я могу рассчитывать на уважение в обществе с таким началом?!
Ничто так не расстраивает женщин, как ограничение их расходов.
– Это не имеет значения, – сказал я. – В тебе течет кровь Монтекки, а твой будущий муж достаточно богат. Общество примет тебя как достойную женщину, Вероника.
Бог в помощь этому обществу, конечно. Но сказанное мною было правдой.
– Так что прекращай лить слезы. Не подобает достойной женщине реветь, словно обиженный ребенок.
Она послала мне убийственный взгляд из-под опущенных ресниц, но все же промокнула глаза, вытерла нос и швырнула, не глядя, платок в сторону служанки. Потом встала, расправила юбку и поправила волосы (которые, в отличие от ее красного, опухшего от слез лица, были в полном порядке) и прерывисто, глубоко вздохнула.
– Пользы от тебя как от козла молока, братец, но и на том спасибо. А теперь скажи мне, как поживает твой друг Меркуцио?
Я почувствовал подвох и моментально напрягся:
– Счастлив в браке. Я теперь редко его вижу. У него много новых обязанностей.
– Счастлив в браке… – повторила она. – Счастлив ли? Это ведь как сказать. – Она наклонилась ко мне и понизила голос до шепота: – Я слышала, что он ходил к ведьме. Может быть, для того, чтобы она избавила его от… его пристрастий?
Я оттолкнул ее.
– Обсуждай сплетни с кем-нибудь другим, – бросил я. – Ведьма! А дальше до чего договоришься? Фурии и драконы? Или древние божества спустятся с Олимпа?!
Она вздрогнула и быстро перекрестилась:
– Я надеюсь, нет. Но не стоит смеяться, братец. Ведьмы существуют – даже Церковь это признает. И Меркуцио взял большой грех на душу, когда пошел к ней.
– Ну так иди и помолись о грешной бессмертной душе Меркуцио, – отрезал я и поднялся. – И за меня помолись при случае заодно – я уверен, у меня полно грехов, в которых стоило бы покаяться.
– Много, да, – согласилась она с фальшивой любезностью и резким движением раскрыла веер. – Надо уходить с этого кошмарного солнца. Нельзя же мне появиться на собственной свадьбе красной, как крестьянка!
Я мысленно пожелал ей бубонной чумы, но вслух ничего не сказал, а только шагнул в сторону, когда она пронеслась мимо меня в сторону дома. Служанка спешила за ней с кучей носовых платков в руках, которые ей предстояло перестирать и погладить, дабы быть готовой к новой внезапной истерике. Вот ее – служанку – мне было искренне жаль.
Следующие два дня напряжение в нашем доме росло – словно кто-то затягивал веревку на шее осужденного на смерть. Я старался без особой надобности не выходить из дома, то же самое делали все остальные. Вероника устраивала все новые истерики, но я наблюдал их на расстоянии. Бабушка потребовала моего присутствия только однажды, чтобы я отчитался о поведении Ромео, и выразила свое удовольствие по поводу нашей вылазки на праздник Капулетти: на улицах сплетничали, что мы безнаказанно перешли все границы дозволенного и что одну из дальних родственниц Капулетти срочно отправили прочь из города. Это была заслуга Меркуцио, но старая ведьма относила и эту победу на счет Монтекки.
Что до Ромео, то он был тих. Даже скорее подавлен. Я больше не видел стихов, вышедших из-под его пера и посвященных красоте Розалины, так что наш неожиданный визит в дом Капулетти имел, по крайней мере, один положительный результат.
Напряжение и невыносимая обстановка в доме заставляли меня снова и снова выходить на ночную охоту. Я карабкался по крышам, проникал бесшумно в спальни, и меня ждали трофеи, а иногда чрезвычайно неожиданные находки, связанные с секретами наших врагов. Несколько ночей я потратил на то, чтобы находить тайники в домах соратников Капулетти. В некоторых тайниках хранились чрезвычайно дорогие, но вполне обыденные вещи, например, у одного человека целая комната была забита бархатом и шелком – и не для его жены или дочерей, потому что там же хранились и бесчисленные камзолы и плащи, сшитые по его мерке и, по всей видимости, никогда им не надевавшиеся. Я забрал самые дорогие отрезы и отправил их своей матери и тетушке как подарок от купца, желающего привлечь заказы с их стороны.
Но были и куда более темные секреты и гораздо менее приятные трофеи: в одном из домов в тяжелом, закрытом на замок сундуке я нашел вместо драгоценностей тело молодой служанки. Тело я оставил на месте – оно было слишком тяжелое, чтобы тащить его с собой, но приколол обвинительную записку на дверь церкви вместе с окровавленной шелковой простыней, в которую она была завернута. Конечно, я сомневался, что кто-то ответит за это преступление, но бедная девушка заслуживала того, чтобы хотя бы попытаться.
Одной лунной ночью я прокрался в приемный зал дворца Капулетти и все-таки стянул штандарт, а потом накрыл им самого глупого и унылого на вид осла, какого только смог найти: это было очень унизительное зрелище, когда по улицам шел осел, накрытый флагом Капулетти, а на нем восседал пьяный вдрызг наемник Капулетти, который согласился проехаться на нем за выпивку. К несчастью для этого глупца, он попал в руки своих единомышленников – и это кончилось для него весьма печально.
Мне не хватало поддержки Меркуцио, но я сознательно не хотел обращаться к нему.
Да, я рисковал и понимал это – в любой момент меня могли поймать. Но я не мог остановиться – как некоторые не могут перестать пить. «Может быть, я прекращу к Великому посту», – думал я, сидя на крыше и глядя на восходящий месяц – тонкий серп сливочного цвета. На небе было неисчислимое количество звезд, а когда я поднял голову и посмотрел наверх, надо мной вспыхнул ярко-красный метеор, и цвет у него был как у рогов Люцифера. Но горел он всего несколько мгновений.
Внизу, на мостовой, послышалось какое-то движение, и я ничком лег на крышу: конечно, в темноте меня не было видно, я казался лишь продолжением крыши, но в ярком свете луны зато прохожего было прекрасно видно. Он был один, в плаще без опознавательных знаков, который был слишком велик ему, но когда плащ случайно распахнулся от быстрой ходьбы и внезапного порыва ветра – я увидел под ним знакомые очертания меча.
Значит, это не простолюдин, несмотря на простую одежду.
Мне стало вдруг интересно. Час был поздний, и я страшно скучал, ожидая, когда моя очередная жертва погасит наконец свет. И я решился: мягко спустился на балкон, а затем оттуда на тротуар и быстро спрятался в тень, когда он обернулся. Я двигался совершенно бесшумно. А этот человек совершенно точно шел по делам не менее темным, чем мои.
Я последовал за ним вниз по извивающейся улочке. Он прошел мимо собора и вступил на вражескую территорию – вражескую для меня, поскольку за ней следили Капулетти и патрули состояли из их людей. Я счел за лучшее снова вернуться на крышу и оттуда наблюдать, не появятся ли наемники или стража. Или случайные глупцы, жаждущие столкновения. У ночного путешественника хватило ума спрятаться и не высовываться, когда стража Капулетти с шумом, руганью и явным желанием затеять драку проходила мимо, а как только они скрылись из глаз – он торопливо свернул за угол.
Я снова спрыгнул вниз и пошел вслед за ним, стараясь держаться в тени, и чуть не наступил на человека, спящего в нише в обнимку с бурдюком с вином. И когда мои привыкшие к темноте глаза рассмотрели на его камзоле фамильный вензель Орделаффи, из-за облаков выглянула луна и осветила своими яркими лучами его лицо.
Меркуцио.
Он был мертвецки пьян и спал – грязный и отвратительный, валяющийся прямо на земле в нише, которую явно не раз использовали в качестве уборной.
Мой случайный интерес к уличному незнакомцу тут же исчез, и я огляделся по сторонам, чтобы убедиться, что нас никто не видит. Я по-прежнему испытывал смешанные чувства к Меркуцио – после последней нашей встречи мы избегали его компании, но ради той любви, которую я когда-то к нему питал, я никак не мог оставить его в таком виде в грязи посреди улицы, где он стал бы объектом насмешек или жертвой воров или убийц.
Я вынул бурдюк с вином у него из рук, что вызвало у бывшего приятеля сонное недовольное бормотание, а потом попытался посадить его. Тело его было податливым и вялым, как у покойника, он подавал лишь слабые признаки жизни, но потом приоткрыл глаза, посмотрел на меня мутным взглядом, а потом оттолкнул меня с пьяной злобой и повалился назад, обратно в грязь и нечистоты.
– Надо бы бросить тебя тут, дурень! – сказал я ему раздраженно, но на самом деле у меня за него болела душа: здесь он находился на вражеской территории, и этому не было никакого объяснения. Он стал настоящим врагом Капулетти после того, как привел туда нас по своему приглашению, и то, что он находился здесь, сейчас, в таком состоянии, один и без защиты… это было равносильно отчаянному желанию отправиться на свидание с Богом как можно скорее.
Я с большим усилием поставил его на ноги и закинул его руки себе на плечи. Мы даже сделали таким образом несколько шагов, пока до него наконец дошло, что он стоит на своих ногах, а еще через некоторое время он радостно воскликнул:
– Бенволио?
– Ага, – ответил я. – Только тише, дурак! Ты вообще понимаешь, где мы находимся?
– В логове льва, мой Даниил, – сказал Меркуцио и закатился в приступе дикого пьяного хохота. – Слышишь, как он рычит? Ррррррааааар! – Он цапнул меня пальцами, как львиной лапой, но я отбросил его руку в сторону. Хихикая, он почти сполз на землю, но я поддержал его и снова поставил на ноги. – А ты сегодня снова взялся за свои тихие забавы? Нет? И как тебе сегодня – повезло с добычей?
– Тихо!
Теперь я понимал, что совершил ошибку, пусть даже двигали мною добрые чувства. Не важно, что за демон вселился в моего друга и управлял им, – его пьяная болтовня и беспечность могли погубить нас обоих.
– Ради Бога, Меркуцио, если ты не дорожишь своей жизнью – не надо подвергать опасности мою!
Он снова захихикал, но угомонился, и мы побрели прочь. Если бы мы попались на глаза Капулетти – это был бы конец: я был в незаметной и не опознаваемой одежде, а вот Меркуцио был в цветах Орделаффи. Сняв с себя свой плащ, я укрыл им плечи Меркуцио, чтобы его наряд не бросался в глаза.
Когда мы завернули за угол, я заметил того самого одинокого ночного странника, за которым я следил чуть раньше. Он смотрел, задрав голову, на стену, а потом начал карабкаться по ней наверх. Я узнал его сразу – по неуклюжести, а когда капюшон упал с его головы и луна осветила его лицо, последние сомнения у меня улетучились: эти прекрасные черты лица и копна черных как ночь кудрей могли принадлежать только одному человеку на свете.
Моему кузену Ромео.
Я еле устоял перед искушением позвать его по имени и предупредить об опасности: я ведь хорошо помнил про ножи наверху, а он не был готов к такого рода испытаниям… но оказалось, что я его недооценивал: он долез до верха и, осторожно и искусно балансируя, преодолел препятствие с изяществом, которого я даже не подозревал в нем. Возможно, мой кузен все-таки научился у меня кое-чему.
– Ромео! – внезапно взревел Меркуцио.
– Да тихо ты! Он уже перепрыгнул через стену сада…
– Нееет, он приземлился в чьей-то постели, но чья  это постель?! – Меркуцио больно ткнул меня в грудь указательным пальцем. – Я буду заклинать его, как старая ведьма, но тссс! О ведьмах ни слова… Ромео! Шутка ли! Сумасшедший обожатель!
Он кричал слишком громко – очень громко, и я потащил его вперед, преодолевая его сопротивление. Он упирался пятками и бормотал себе под нос какие-то бессмысленные отрывочные фразы, которые я едва слышал: «Бедняга мертв… и я должен заклинать его. Заклинаю тебя ясными глазами Розалины, ее высоким лбом и нежными губами, ее красивыми ступнями, стройными ногами и шелковыми бедрами, и прочей нежной плотью…»
– Успокойся же! – разъяренно прошипел я и прижал его к стене с такой силой, что он стукнулся головой об камень. – Ради Бога…
– Яви же нам свой светлый лик… Ромео! – Глаза Меркуцио блестели лихорадочным блеском, лицо у него было восторженное и возбужденное, как будто он и правда думал, что вся эта его нелепая болтовня – настоящее колдовство, как будто он верил в ведьм и заклятия. – Заклинаю тебя – явись!
У меня не было выбора, потому что я уже слышал быстро приближающиеся шаги сторожей Капулетти. Я зажал ладонью ему рот – он мог теперь только мычать. Когда сторожа завернули за угол и уже приближались к нам, я с силой ударил кулаком в живот Меркуцио, и он изверг все выпитое им вино мне на сапоги.
Я поймал его, когда он осел, и по-прежнему старался не выходить из тени: его лицо было достаточно надежно закрыто капюшоном, а вот я был слишком хорошо знаком Капулетти.
– Простите, – сказал я, хотя это слово далось мне нелегко. – Мой друг… он перебрал вина. Прошу прощения, добрый господин, нижайше прошу прощения…
– Дурень! – произнес самый высокий из трех гвардейцев и пнул Меркуцио так сильно, что тот все-таки упал, словно мешок с картошкой. – Нализались, болваны! Уносите-ка свои вонючие задницы отсюда, а не то я вам их сейчас отрежу!
– Простите, синьор, прошу прощения… – бормотал я, пятясь и таща за собой волоком Меркуцио, который все еще не мог встать на ноги. Капулетти стали кидать в нас камни, один из них угодил мне в спину, удар был довольно ощутимый – достаточный для того, чтобы остался синяк размером с кулак. Я рассудил, что лучше мне не связываться с ними, чтобы не было хуже, а то мне бы еще и ребра поломали. Меркуцио хранил молчание, только стонал и охал, до тех пор, пока мы не свернули за угол, а там он с силой оттолкнул меня.
– Ты побил меня! – сказал он, точнее, проныл, как обиженный ребенок.
– Я спас тебе жизнь, – ответил я. – Шевелись, нам нужно поторапливаться, а то они нас нагонят.
– И пускай! – Он снова оттолкнул меня, когда я попытался его обнять. – Ты думаешь, Ромео будет сердиться на меня за мое колдовство? Разве можно злиться на пожелания, чтобы его дух был стойким и не падал, когда его владычица лежит перед ним? Ведь если бы он упал, его дух, вот тогда это было бы действительно ужасно. А я лишь заклинал его владычицу быть с ним ласковой и гостеприимной…
Я решил, что он все еще бредит. Все эти разговоры о ведьмах, колдовстве и заклинаниях вызывали у меня мурашки. Вероника говорила о ведьмах и о том, что Меркуцио ходил к одной из них. Это было просто какое-то безумие. Причем опасное безумие.
Смертельно опасное.
Это и мысль о том, что Ромео сейчас находится за крепостными стенами Капулетти, пугало меня. Он что, опять ищет Розалину? А что, если он просто провел меня?
Нет, пожалуй, то, что я испытывал, – это был не страх: это был гнев, пламенный гнев.
Гнев из-за того, что он посмел подвергнуть ее риску.
Я снова попытался сдвинуть Меркуцио с места, но он оттолкнул меня.
– Тогда иди сам, – сказал я. – Иди домой.
– Я ищу Ромео!
– Ты ищешь его там, где он совсем не хочет, чтобы его нашли. Поэтому – уходи.
Настроение у Меркуцио было изменчивое, как у всех пьяных: он внезапно перестал сердиться, обвил рукой мою шею и улыбнулся мне широкой дружеской улыбкой.
– Пойдем со мной, – предложил он, – дорогой дружище. Я один и так одинок, и мне нужно внимание друга. Что у меня осталось, кроме друзей?
– Иди домой, – повторил я. – Плащ укроет тебя. Не знаю, что ты скажешь своей жене, но…
Улыбка сползла с его лица, он взглянул на меня убийственным взглядом, а потом отшатнулся и сдернул плащ со своих плеч.
– Храбрый Принц Теней, – заговорил он, и голос его сочился ядом. Он отвесил мне шутовской поклон, от которого зашатался. – Принц воров, принц лжецов, принц дураков… Почему ты не оставил меня там, не дал Капулетти убить меня, а, Бенволио? Разве смерть – это не только наше дело, их и мое, разве я не имею права взять чью-то жизнь взамен собственной? Ты таишься, ты скрываешься, ты творишь свою месть втайне, а я хочу большего! Ты слышал меня? Я жажду крови! 
– Ты жаждешь своей смерти, – сказал я, и это была жестокая правда из уст человека, который любил его и боялся за него. – Прошу тебя, дружище. Между Монтекки и Капулетти очень много крови, ее целое озеро – огромное, в котором можно плавать. Но ты… ты можешь держаться от всего этого в стороне. Так сделай это. Найди свой путь. Подумай о своем будущем. Покончи с этим, умоляю тебя, пока ты не потерял окончательно себя и всех нас.
Он схватил меня за шею и уперся лбом мне в лоб:
– Я уже потерял себя, мой дорогой Бен. Я уже потерял все. Но я накажу тех, кто убил меня, и заберу их с собой в ад.
В его прерывающемся шепоте звучало неприкрытое, кипящее отчаяние, а в следующий миг он оттолкнул меня и пошел прочь, держась одной рукой за стену, чтобы не упасть.
Я отпустил его.
Вокруг него словно сгустилось зловещее черное облако – и на миг мне даже показалось, что я вижу это облако, когда плащ взметнулся вверх под порывом ночного бриза.
«Смерть , – подумал я. – Это Смерть шагает за ним по пятам ».
Наверно, мне стоило пойти за ним, но страх за Ромео и мой долг перед семьей заставили меня остаться на месте и смотреть, как он сворачивает за угол, направляясь в сторону дворца Орделаффи.
Затем я огляделся по сторонам, нашел подходящую опору и вскарабкался на крышу двухэтажной лавки, стоящей неподалеку. Из окна с открытыми ставнями доносился дружный храп на два голоса – храпели лавочник и его жена: он – низко и раскатисто, а она – тоненько и визгливо, хотя, судя по очертаниям их тел под простыней, она была раза в два больше и толще его. Балансируя на карнизе крыши, я пробежал до самого ее противоположного конца, откуда хорошо был виден весь сад Капулетти за стеной. И моему взору открылась картина: влюбленный Ромео стоит среди цветов на коленях, а юная Джульетта перегнулась к нему через перила балкона. «Что ж, – мелькнула у меня мысль, – по крайней мере, это хотя бы не Розалина». Хотя в глубине души я не был уверен, что для Монтекки это хоть немного лучше, – на самом деле это могло обернуться еще более серьезными неприятностями.
Притяжение между этим двумя было почти видимым – воздух дрожал, как бывает, когда водой плеснешь на раскаленные камни, она то уходила с балкона, то возвращалась, то снова уходила и снова возвращалась, как будто не могла оторваться от него, словно ее держало что-то. Наконец она все-таки ушла и дверь за ней захлопнулась, и Ромео, удрученный и печальный, полез по стене обратно.
Он огляделся и, увидев, что я наблюдаю за ним, вспыхнул, на лице его отразились чувство вины и стыд, и это было для меня пусть и маленьким, но утешением.
Но я тут же забыл об этом, я почти забыл даже о нем самом – потому что открылась другая балконная дверь, раздвинулись другие занавески и другая девушка вышла на свой балкон. Выше, сильнее, старше и гораздо красивее, на мой взгляд. Она смотрела не на нас – она смотрела вдаль, в ту сторону, где встает солнце.
Розалина выглядела печальной. Невероятно печальной и невероятно одинокой.
Ромео спрыгнул на мостовую и, уставив руки в боки, задрал голову вверх, глядя на меня:
– Ты что, следишь за мной, братец? Ты посмел…
Я дал ему знак замолчать, продолжая смотреть на Розалину, чей взгляд стал сразу внимательным и обратился в мою сторону. Она узнала меня – я понял, что узнала, потому что глаза ее расширились, а руки вцепились в перила балкона. Но она не произнесла ни слова и не подняла тревогу.
Я кивнул ей. Она ответила мне медленным кивком. Внутри меня вспыхнул огонь, который сразу прогнал ночную прохладу. Одним этим жестом она сказала мне больше, чем все те цветистые и многословные речи, которые, должно быть, звучали между моим кузеном и его новой возлюбленной.
«Она скоро, очень скоро уедет, отправится в свою келью в монастыре. Ты никогда больше не увидишь ее », – взывала ко мне разумная, рассудительная часть меня. А я смотрел на нее не отрываясь, жадно, словно стараясь насмотреться на всю жизнь. Она была так прекрасна в мягком лунном свете, локоны ее распустились и разметались по плечам, волосы у нее были густые, блестящие, цвета воронова крыла. Ветер играл ими, и я почти чувствовал их тяжесть у себя в руках, чувствовал их тепло и мягкость и идущий от них цветочный аромат.
Губы ее раскрылись, словно она хотела что-то сказать, но я не дал ей такой возможности – потому что не смог бы этого вынести.
Я соскользнул с крыши, повис на карнизе и мягко спрыгнул на мостовую прямо перед своим незадачливым кузеном.
– Идем, – скомандовал я и потянул его в сторону дома.

Ромео был сам не свой – и я не мог ни понять, ни объяснить его состояние.
Он всегда был легкомысленным и неосмотрительным в своих действиях, но он никогда не был безумцем… любовные письма девушке Капулетти были, конечно, глупостью, неосторожностью – но даже в самом пылу любовной горячки он все-таки соблюдал некие границы.
Он прекрасно понимал, что у него ни единого шанса на отношения с Джульеттой, которая вот-вот выйдет замуж и которую Капулетти берег как зеницу ока. Ну, или он должен  был бы это понимать. Его страсть к Розалине была детской влюбленностью, выдумкой, когда на месте живой, из плоти и крови, женщины воображают ангела и даже мысленно не заходят дальше того, чтобы кончиком пальца коснуться полы ее одежды.
А сейчас, в эту ночь, в тишине своей комнаты, он говорил:
– Она должна быть моей, Бенволио. Она должна быть моей – только моей. Я не могу жить без нее, мне не нужна жизнь без нее. Я понял это сразу, как увидел ее там, на балу, а теперь… ее прикосновения, вкус ее губ…
Он не фантазировал – я это видел. Он был невероятно серьезен – словно передо мной был мужчина вдвое старше. Ни о чем и никогда он не говорил раньше так серьезно.
– Я знаю, ты считаешь глупостью то, что я пошел к ней, но я не мог ничего с этим поделать. Я не мог спать, не мог есть – мне нужно было снова увидеть ее улыбку, а теперь, когда я утолил этот голод, он разгорается внутри меня еще более неукротимо. Я должен жениться на ней, Бен. Жениться или умереть.
– Думаю, ты имеешь в виду «жениться и  умереть», – сказал я. – Потому что ты же понимаешь, что не сможешь получить ее в жены. Ее семья и наша – они никогда не смогут с этим смириться.
Он нетерпеливо качнул головой и стал мерить комнату шагами. Своих слуг он отослал, а я оставил Бальтазара дома, поэтому мы могли не бояться, что чужие уши нас подслушают и донесут бабушке, – и все же я будто чувствовал ее горячее дыхание у себя за спиной. «Ты отвечаешь за него» – так она мне говорила, и при этом взгляд у нее был такой дьявольский, что было понятно – лучше бы мне ее не подводить, и еще что она знала – о, старая карга точно знала, что все сложится именно так!
Но еще больше, чем мысли о бабушке, меня пугал бессмысленный, остановившийся взгляд моего кузена. Это было гораздо больше чем любовь. Это была одержимость фанатика, мученика. И это было неестественно.
У меня от этого мурашки по спине бегали.
– Ты не можешь понять! – воскликнул он все с той же горячностью настоящего фанатика. Голос его дрожал от страсти, и лицо тоже пылало страстью. – Бенволио, ты никогда не испытывал радости подобной той, что охватывает меня при одном звуке ее имени: Джульетта… Джульетта – разве есть на свете имя прекраснее? Ты не можешь понять, ты никогда не видел ее, она… она – совершенство! Она самая совершенная женщина из всех, когда-либо живущих на земле… Она вся соткана из света и любви…
– Она совсем еще ребенок, – прервал я его резко и преградил ему путь. Он остановился, но не отступил, и взгляд у него оставался все таким же блуждающим и рассеянным. – И она дочь Капулетти, и не просто дочь Капулетти – она дочь, на которую возложены все его надежды, и она вскоре выйдет замуж за графа Париса…
– Нет, он не должен получить ее! – воскликнул Ромео, лицо у него потемнело от волнения и возбуждения, а рука легла на рукоятку меча. – Она прекрасный цветок, невинный и нежный, – нельзя, чтобы этот цветок сорвали грубыми руками, такими как у него, я не могу даже думать о том, что он своими лапищами будет касаться ее…
– Ромео, послушай! Он близкий друг и родственник самого герцога! Ты же не только вызовешь гнев своего дядюшки – ты сделаешь герцога врагом всей нашей семьи навсегда, ты уничтожишь Монтекки – и ради чего? Ради девочки, у которой едва ли даже месячные начались и которую ты толком и не знаешь…
Он дал мне пощечину.
Не по-дружески – мягко, нет, это был настоящий удар, достаточно сильный, неожиданный и быстрый для того, чтобы я покачнулся и отступил на шаг назад, всего на один шаг… но когда я замахнулся кулаком на него – он выхватил свой клинок и приставил кончик лезвия прямо к моей шее.
Я замер, чувствуя, что одно неверное движение – и окажусь насаженным на это лезвие, как бабочка на иголку. Было что-то очень темное, что-то дикое в глазах моего юного кузена – что-то сродни той черной дьявольской пустоте, которую я видел в глазах Меркуцио. И я ни на миг не усомнился, что он вонзит мне меч в горло, если я пошевелюсь. Конечно, он поплатился бы за это жизнью, но я начинал подозревать, что для Ромео больше не имела никакой ценности ни его жизнь, ни моя, ни чья-либо еще, кроме этой девочки Капулетти.
Я очень медленно сделал шаг назад, а к нему, видимо, вернулось благоразумие: он выглядел пристыженным, когда опустил клинок, хотя и не убрал его в ножны.
– Предупреждаю тебя: не говори о ней так, – сказал Ромео. – Я очень тебя люблю, Бен, но ее  я люблю больше всех на этом свете. Если бы это не звучало как богохульство, я бы сказал, что люблю ее больше, чем самого Бога. Хотя что там – я могу так сказать. Я должен это признать, и если Бог накажет меня за это – пускай.
Я вздрогнул, потому что даже самому храброму и безрассудному человеку не стоит так искушать Бога.
– Ты сам не понимаешь, что говоришь. Умоляю тебя, Ромео, ради твоего же спасения…
– Можешь не умолять, – прервал он меня и наконец убрал меч в ножны, поворачиваясь ко мне спиной. – Мне бы стоило убить тебя, знаешь. Или, по крайней мере, вырезать тебе язык, чтобы ты не мог выдать нас до того, как мы обвенчаемся и станем мужем и женой перед Богом.
– Обвенчаетесь… – эхом повторил я. Значит, он собирается сделать это – он готов пойти на такое безумство.
Я был ошеломлен.
Для него я сейчас был не больше чем досадным препятствием на пути к его мечте – и в его словах я не услышал ни следа той братской любви, которую мы всегда питали друг к другу. Он не угрожал мне напрямую, но эта угроза прямо вытекала из его слов. И он не остановился бы ни перед чем, если бы я помешал ему.
– Значит, ты решил обвенчаться с ней.
– С Джульеттой, – сказал он и повернулся ко мне лицом. Он смотрел на меня все с тем же выражением решительности и восторга на лице. Ни один святой мученик не выглядел столь одержимым и столь убедительным в своем желании пострадать за свою веру. Это не было безумием, но и разумного объяснения этому не было. – Ее зовут Джульетта.
– Ромео… – я старался говорить мягко, как с рычащей незнакомой собакой, и сложил руки в умиротворяющем жесте. – Братец, я понимаю, ты любишь ее – это видно невооруженным глазом. Но умоляю тебя – подумай, что ждет тебя…
– Мне все равно.
Мне было горько это слышать, но я проглотил эту пилюлю и продолжил:
– Тогда подумай о ней. Ты только представь, что будет, когда ее семья обо всем узнает. Да они убьют тебя – и девушку тоже. В лучшем случае Джульетта окажется опозоренной, испорченной, не годной для брака. И если ты думаешь, что граф Парис не станет мстить за такое оскорбление…
– Мне все равно, – повторил он. – Да простит меня Бог, Бенволио, но для меня в мире не существует ничего, кроме нее, а для нее – ничего, кроме меня. И если я не смогу быть с ней – лучше мне умереть, лучше нам обоим умереть, лучше всему миру  умереть – и нашим мечтам вместе с ним. Ты понимаешь? – Он очень хотел, чтобы я понял, но я видел перед собой человека, который болен лихорадкой и бредит. – Я не позволю ничему встать между нами. Ничему и никому. – Он набрал воздуха в грудь. – Мне не хочется этого делать… но если ты собираешься выдать меня – я выдам тебя первый. Думаю, что герцог сделает много для того, кто поможет ему найти Принца Теней.
Я не мог в это поверить. Он же был моим кузеном, моим братом, мы же были связаны с ним неразрывными узами… но на его лице я прочел решимость, а в глазах его была мука. Он не мог говорить это всерьез – и все же он не блефовал.
Я долго смотрел на него молча, очень долго, а потом сказал:
– Ты сошел с ума.
На лице его мелькнула тень улыбки, но только слабая тень.
– Если это безумие – тогда я лучше умру безумцем, чем буду жить в здравом уме.
Я вышел из его покоев и отправился к себе. Мне было холодно и плохо, во рту появился какой-то горький железный привкус. Когда Бальтазар начал помогать мне раздеться, я обнаружил, что моя одежда промокла от пота. Бальтазар зацокал языком, беря ее в руки.
– Это просто удивительно, что вы еще не умерли от лихорадки, хозяин, – сказал он. – Ведь по ночам такие туманы. – Он взглянул на мое лицо внимательнее и нахмурился. – Хозяин?!
Я покачал головой, и он схватил теплый халат и закутал меня в него. Меня все еще бил озноб.
– Мне нужно написать письмо, – произнес я. – Я не смогу доставить его сам. Могу я рассчитывать на тебя?
– Разве я когда-нибудь подводил вас?
– Никогда, – кивнул я и сел за письменный стол, придвинув к себе перо и бумагу. Я быстро написал письмо, промокнул чернила, сложил листок и запечатал сургучом, но не стал ставить печать Монтекки, а потом отдал письмо Бальтазару.
Он взглянул на него, потом на меня, подняв брови. Я не написал имени адресата – ни внутри, ни снаружи.
– Розалина Капулетти, – проговорил я очень тихо. Его брови взлетели еще выше, но он ничего не ответил, только кивнул. – Только будь очень, чрезвычайно осторожен.
– Предоставьте это мне, – сказал он. – Вы ждете ответа?
– Надеюсь, – произнес я, хмурясь. – Надеюсь, что жду.

ПИСАНО РУКОЙ БЕНВОЛИО МОНТЕККИ, ПЕРЕДАНО БАЛЬТАЗАРОМ, ЕГО СЛУГОЙ, ОТЦУ ЛОРЕНЦО ПЕРЕД ЗАУТРЕНЕЙ И ЗАТЕМ ОТДАНО РОЗАЛИНЕ КАПУЛЕТТИ В СОБСТВЕННЫЕ РУКИ  

От вашего брата во Христе. 
Я глубоко обеспокоен судьбой вашей младшей кузины, чья преданность Господу Богу сильно пошатнулась. Я боюсь, что она может находиться под влиянием того, кто сбивает ее с пути истинного. Умоляю вас, следите за ней внимательно и постарайтесь вернуть ее в лоно Церкви и семьи. А я в свою очередь постараюсь вернуть туда своего заблудшего брата. 
Действуйте же с Божьей помощью и любовью… и с моей тоже .

ПИСАНО РУКОЙ РОЗАЛИНЫ КАПУЛЕТТИ, ОТПРАВЛЕНО БЕНВОЛИО МОНТЕККИ, ОТНЯТО ТИБАЛЬТОМ КАПУЛЕТТИ У ЕЕ СЛУЖАНКИ.  
НЕ ДОСТАВЛЕНО  

От вашей сестры во Христе. 
Увы, ваше предупреждение пришло слишком поздно, потому что я нахожу, что истинная вера моей кузины уже безнадежно испорчена и опасная ересь пустила уже слишком глубокие корни в ее душе. Никакие мои слова и убеждения не могут поколебать ее в этом заблуждении, хотя она и осознает опасность, которая угрожает ее бессмертной душе. 
Умоляю вас, сделайте все возможное, чтобы этот лжепророк не мог продолжать смущать ее чистую и доверчивую душу. Я не могу доверить это письмо святому отцу – он близко общается с моим братом, ради моего спокойствия, и может не передать письмо вам. Умоляю вас, сделайте все, что можете, чтобы предотвратить беду. А я не могу сделать ничего, кроме как молиться, чтобы вам это удалось. 
Будьте осторожны и да хранит вас Господь, любимый мой брат во Христе. 

Если бы я только подумал о письме и отцу Лоренцо тоже… письме, в котором объяснил бы в нескольких словах всю опасность, – все могло бы сложиться совсем иначе…
Но это была моя ошибка, мой грех, больше ничей.
Ромео не пускал меня в свои покои весь следующий день, но я думал, что он просто заперся там и сидит – его слуга клялся мне, что так и есть. А потом последовал вызов мне от бабушки немедленно явиться к ней – и я понял, что что-то произошло. Что-то пошло не так. Очень неправильно.
Я вошел в эту геенну огненную, где невозможно было дышать от жара натопленной печи, и увидел бабушку, которая куталась в одеяла и грелась у пылающего очага. Я был удивлен, увидев там же и мою матушку, и не только ее: рядом с бабушкой с крайне недовольным видом восседала Вероника, моя сестра. Она была почти замужем, и я искренне надеялся, что мне больше не придется общаться с ней до свадьбы. Ну, по крайней мере, она страдала от жары не меньше, чем я, хотя и пыталась сохранять изящество и достоинство – что довольно трудно, когда волосы слипаются от пота, а по лицу пот течет, словно слезы оплакивающей мужа вдовы.
А вот матушка моя не потела, хотя ее лоб чуть поблескивал. Она сидела спокойно, сложив руки на коленях, и смотрела на меня с тревогой.
Я поклонился ей, бабушке, а Веронике слегка кивнул.
– Встань сюда, – сказала бабушка. Она была бледна и дрожала, и вообще была похожа на полутруп, но глаза ее пылали жестоким властным огнем. – Где твой кузен?
– В своих покоях, – ответил я и очень быстро догадался, что ошибаюсь. Но не показал вида, потом что любое проявление слабости в этом логове льва могло иметь фатальные последствия. Боже, должно быть, в брюхе у дьявола и то не так жарко. Из угла нерешительно выступила служанка, глаза ее были опущены и вид она имела очень испуганный. Дрожащие руки она сцепила замком перед собой.
– Скажи ему, – велела бабушка.
Служанка бросила быстрый взгляд на мою мать, та ободряюще кивнула.
Облизав пересохшие от волнения губы, она заговорила дрожащим голосом, очень тихо:
– Умоляю простить меня, синьор, но я занимаюсь ночными вазами… я их опорожняю и мою… и… и когда я пришла, чтобы забрать ее… юного хозяина Ромео там не было.
– Но его слуга клянется, что он внутри. Ты, наверно, просто не видела его.
– Нет, синьор, я… – Она снова облизнула губы и сделала глубокий вдох для храбрости: – Ночная ваза была у него под кроватью, как всегда. И мне пришлось пройти через всю комнату. Его не было там.
– А горшок? Им пользовались? – спросила бабушка. – Давай же, девочка, говори погромче, я плохо слышу!
– Отчасти, – пробормотала девушка. Ее грубые красные руки побелели там, где она сжимала их. – Как если бы он был дома утром, но не дольше.
Бабушка отослала ее прочь щелчком пальцев, и та с видимым облегчением удалилась. И внимание всех обратилось на меня.
– Итак, его нет в этих стенах, – произнесла бабушка. – Ты знаешь, где он?
– Нет, – покачал я головой. Лучше было признаться в этом сразу – ложь только усугубила бы мое положение.
– Твой кузен несколько раз покидал этот дом без тебя. Тебе это известно?
– Отчасти, – ответил я. В голосе моем звучало напряжение, и я постарался скрыть его, чувствуя, как тело мое тоже напряглось. Эта жара… она мешала мне думать, а пот градом катился по моему лицу. – Я найду его.
– Лучше тебе сделать это до того, как случилось что-нибудь непоправимое. Что, он все еще сохнет по этой девке Розалине?
– Нет. – И это была чистая правда. – Он проявил мудрость и оставил Розалину в покое.
– Хорошо, – вмешалась Вероника. – С ее-то длинным языком она бы выдала Ромео в один миг. Посмотрите только, к чему привела ее последняя сплетня!
Бабушка метнула в ее сторону взгляд, от которого Вероника захлопнула рот так быстро, что у нее щелкнули зубы.
– Разве я спрашивала твоего мнения, девочка?!
Вероника, кажется, готова была провалиться сквозь землю, но это длилось недолго – внимание бабушки снова переключилось на меня:
– Тогда это какая-то другая девчонка?
Я рискнул все-таки соврать:
– Я не знаю.
– Моли Господа, чтобы это была девчонка, причем подходящая, – сказала бабушка. – От тебя никакой пользы, Бенволио. Я очень недовольна тобой. Скажи-ка мне, как ты вообще понимаешь свое будущее в этом доме?!
– Ну, бабушка, – произнес я. – Я думаю, все будет так, как вы решите. Но вам нужен кто-то, чтобы мстить вашим обидчикам и быть вашей сильной правой рукой.
– И что, ты и есть эта моя сильная правая рука? В Писании говорится: «Если твоя рука соблазняет тебя – отруби ее!» Предупреждаю тебя, мальчик: верни своего кузена на путь истинный и заставь его соответствовать званию наследника рода Монтекки – или всех ждут неприятности. Очень большие неприятности.
Моя мать была необычно взволнована – я видел это по ее обычно невозмутимому лицу. Она боялась за меня. И это значило гораздо больше, чем все бабушкины угрозы.
Я склонил голову и сказал:
– Я найду его. А теперь – могу я идти?..
– Иди. – Бабушка махнула в направлении меня своей тростью. – Найди мальчишку. Тибальт Капулетти прислал гневное письмо, в котором обвиняет Ромео в недостойном поведении на празднике, и я думаю, он вызовет его на дуэль при первой же возможности. Ты должен помешать ему во что бы то ни стало. Мы не можем потерять Ромео.
Она зашлась влажным, кровавым кашлем, и я поспешил выйти.
Но я был не один – моя мать поднялась и последовала за мной, и Вероника тоже.
– Погоди немного, – остановила меня мать, как только мы оказались за дверью. Она вынула шелковый платочек из рукава и промокнула лоб. – Прости, сын мой, но она по-настоящему переживает, и не без оснований. Очень скоро должны объявить о помолвке Ромео, и его поведение должно быть безупречным: его будущая невеста из прекрасной семьи и гораздо богаче, чем мы. Ты же понимаешь – это все политика.
Я понимал.
Дети в семьях, подобных нашей, рождались и продавались за деньги или лояльность, и все это под прикрытием Церкви и традиций. Ромео и Меркуцио, моя сестра… всех их просватали, не спрашивая их мнения, а я висел над пропастью, цепляясь за самый ее край. Розалина одна избежала этой ужасной судьбы – но она в скором времени должна была стать Христовой невестой.
«А может быть, это выход и для тебя ? – шепнул мне внутренний голос. – Надень эту удушающую рясу навсегда – и спасешься. Священники могут нарушать целибат, но это скорее исключение, а не правило… »
Но даже это вряд ли освободило бы меня от моей семьи: нет, точно нет. Они бы ожидали от меня продвижения по служебной лестнице и толкали бы меня из обычного священника в епископы, а оттуда, если бы могли, в Папы Римские. Так что только Розалина могла посвятить свое будущее исключительно молитвам и науке, если ей повезет.
– Я понимаю, – кивнул я. – Но старуха одной ногой в могиле, судя по сгусткам крови, которые она выкашливает.
– Она умрет в своем кресле, отдавая нам приказы, – сказала моя сестра ядовито. – Уж не сомневайся. И у нее достаточно яду, чтобы отравить всех нас, если она вдруг вздумает кусаться. Так что поторопись, Бен, и постарайся хорошо сделать свое дело. У меня осталось всего несколько дней свободы. Не испорти мне их!
– Ну что ты, разве у меня есть для этого причины? – спросил я сладким голосом, и она нахмурилась. Она-то знала слишком хорошо, какие у меня причины и что на самом деле скрывается под моей улыбкой. – Матушка… – Я поклонился матери, не обращая внимания на Веронику, и пошел прочь быстрыми шагами, стуча каблуками по полу.
Мой дядя шел мне навстречу по атриуму в окружении пяти или шести богато одетых мужчин, которые наперебой что-то говорили и громко хохотали. Он притворялся, что слушает их с интересом, но я сомневался, что ему вообще есть до них дело. Все же маски прирастают к нашим лицам и давят на нас…
Он, казалось, не заметил моего присутствия вообще, и я продолжил свой путь, быстро спустился по лестнице и скрылся в своих покоях, где Бальтазар как будто только и ждал момента, чтобы открыть мне дверь.
Ничего ему не говоря, я сменил одежду на ту, которая подчеркивала величие и могущество Монтекки. Кроме того, мой прежний наряд насквозь пропитался потом и запахом старухиной комнаты, а я хотел избавиться от него. Бальтазар молча подал мне меч и кинжал, которые я прицепил к поясу, и спрятал свои под плащом. А затем мы вдвоем выскользнули за дверь, прошли неслышно по коридорам и через скрипучую дверь черного хода, которым пользовались очень редко, вышли на задний двор.
День был чудесный, солнечный и не слишком жаркий, и цветы соревновались друг с другом в буйстве красок между подстриженными деревьями. Как и у Капулетти, у нас были свои наемники, и некоторые из них слонялись без дела по двору. Бальтазар подозвал двоих из них, и мы вышли через боковые ворота.
– Даже спрашивать ни о чем не смею, – сказал он, когда мы шли по площади и голуби в панике вспархивали из-под наших ног и разлетались в разные стороны. Около фонтана пел детский хор, а еще мы видели, как потный, с красным лицом мясник гоняется за сбежавшим цыпленком. На рынке все еще кипела жизнь, полная движения и ярких красок, хотя уже было поздновато для торговли чем-то, кроме домашнего скота и всякой утвари. Я шел на рынок, не имея понятия, куда еще можно направиться: здесь мы хотя бы могли расспросить торговцев и покупателей и выяснить, где искать Ромео. Кто-то должен был видеть его – это точно. Никто не может спрятаться в Вероне надолго.
Коротко приветствуя знакомых, я наконец дошел до рынка и отправил Бальтазара расспрашивать о Ромео у торговцев, дружественных Монтекки: они иногда украшали свои лавки в наши цвета или вывешивали наш штандарт, что было весьма рискованно в городе, разделившемся на два лагеря. Цвета Капулетти встречались примерно с той же частотой, что и наши. Я видел несколько наемников Капулетти, которые прогуливались тут же, но все они были настроены мирно, а один и вовсе был на рынке с пухленькой женой и двумя ребятишками. Что ж, даже Капулетти не чуждо ничто человеческое.
Это меня не обрадовало – ведь так ненавидеть их было гораздо труднее.
Мы проходили мимо лавки, в которой старуха зловещего вида перебирала пузырьки с маслами, и я замедлил шаг. Бальтазар взглянул на меня с любопытством:
– Хозяин? Разве мы не ищем господина Ромео? Не думаю, что вам стоит искать его у этой старой ведьмы.
– Не у этой ведьмы, да, – согласился я. – Оказывается, в Вероне полно ведьм. Говорят, Меркуцио даже ходил к одной из них. А ты что знаешь о ней?
– Немного. – Он отвел взгляд и вдруг стал похож на нашкодившего ребенка, которого застали прямо на месте преступления. – Говорят, она недавно в городе. Продает приворотные зелья и яды, предсказывает будущее, все как обычно.
– Но зачем она Меркуцио?
– Может, его жена ходила к ней. А муж должен следить, куда и к кому ходит его супруга, особенно если она наносит визиты таким вот старым каргам. Ведь они знамениты своими ядами.
Я об этом не подумал, а ведь яды были обычным оружием среди разных сословий Вероны – у бедных и богатых, у благородных и плебеев. Чаще ими пользовались женщины, но политика – грязное дело, и порой яд пускали в ход и мужчины.
Но не Меркуцио, это очевидно. Он слишком сильно ненавидел своих врагов, он хотел убивать с открытым лицом, глядя им в глаза. Никакого холодного расчета и тайны.
«Но если бы он все же решил отравить кого-нибудь, –  шепнул мне внутренний голос, – если бы он решил сделать это – кто стал бы его жертвой ?»
Не я, даже если он считает меня виновным. Не Ромео – по разным причинам… он слишком любил нас и убил бы быстро и открыто, лицом к лицу.
А вот что касается Капулетти… возможно. Отравленный напиток для ядовитого языка. Я похолодел, внезапно осознав, как легко Розалина может стать жертвой подобного… невинная жертва того, кто мстил за невинную жертву. Еще он мог выбрать такой способ отомстить собственному отцу, хотя это и обрекало бы его душу на вечные адские муки.
– Найди ее для меня, – велел я Бальтазару. – И побыстрее.
Он выглядел смущенным и сомневающимся.
– Но… ваша бабушка будет очень недовольна, если вы появитесь в столь неподобающей компании…
– Мне все равно, – заявил я решительно, хотя на самом деле мне, конечно, было не все равно, а его предупреждение было справедливо. – И вообще – к ней явится не Бенволио Монтекки, уж будь уверен. Найди ее – вместо меня к ней отправится наш тайный друг.
– Ах. – Он еще больше встревожился. – Вам следует предупредить вашего тайного друга, что эти дьявольские создания не боятся угроз. И еще они никогда ничего не говорят, если не дать им серебра.
– У него есть средства.
На самом деле Принц Теней выходил на охоту не столько за ценностями, сколько ради мести – и в скором времени я собирался это исправить. Мысль о том, чтобы продать оставшиеся драгоценности, была очень заманчива, но у меня оставались только те вещи, которые было слишком легко опознать: мне нужно было найти ювелира, которому я мог бы доверить разбить краденые рубины и сделать новую рукоять для прекрасного клинка. Но для того, чтобы заставить говорить нищую ведьму, у меня средств, конечно, было достаточно.
– Синьор. – Бальтазар указал мне подбородком в том направлении, куда мне надо было посмотреть. Я повернулся к собору и увидел, что граф Парис – со свитой, разумеется, а точнее, с армией сопровождающих, – двигается по площади в нашу сторону. Делал он это крайне медленно, потому через каждые несколько шагов останавливался, чтобы поприветствовать знакомых, поклониться дамам или осмотреть предлагаемый торговцами товар. Нас он заметил, и было очевидно, что направляется он именно к нам.
Будучи на страже интересов своей семьи, я расплылся в улыбке и отвесил ему почтительный поклон, когда он приблизился.
– Синьор Парис, – произнес я и стоял в поклоне до тех пор, пока он слабым движением руки не дал мне знак выпрямиться. – Надеюсь, нынешний день застал вас в добром здравии.
– Терпимо, Бенволио, спасибо. Я слышал, ваша сестра на днях выходит замуж. С нетерпением жду этого дня.
– И я тоже, – ответил я с большим чувством: чем быстрее Вероника уйдет из моего дома – тем лучше будет казаться мне жизнь. – Мои поздравления и вам – по поводу вашей помолвки.
– Ах да, юная Джульетта. – Граф Парис был не только красив, но и умен – как любой, кому удалось выжить на улицах Вероны. Он послал мне сдержанную улыбку. – Жаль, что я не смог обручиться с девушкой из семьи Монтекки, но увы, ваша прекрасная сестра уже была к тому времени просватана.
«Твое счастье», – чуть было не сказал я, но вовремя прикусил язык и только изобразил улыбку в ответ.
– Надеюсь, оба этих брака окажутся счастливыми, – сказал я. – Досточтимый синьор, не видели ли вы сегодня моего кузена Ромео?
– Видел, – кивнул он. – Он как будто куда-то очень торопился. Желаю вам удачи в его поисках. Хорошего дня, Бенволио.
– И вам.
Мы снова поклонились, я гораздо глубже, чем он, и вся его парадная свита отошла от нас. За спиной у меня Бальтазар вздохнул.
– Вскоре он пожалеет о том, что у него в родственниках теперь будет Тибальт, – заявил мой слуга.
– Любой бы пожалел, – согласился я. – А теперь – давай-ка бегом, найди мне эту колдунью.
И я жестом подтвердил свое указание.
Но он не двинулся с места.
– Я не оставлю вас одного и без охраны, – сказал он. – Это было бы неправильно, синьор.
– Не глупи, Бальтазар. Я вполне могу позаботиться о себе сам.
– Все равно. Ведь это мою голову ваша бабушка сунет в пресс для вина, если вдруг Капулетти насадит вас на свой меч, а я не умру первым, защищая вас. Нет уж, хозяин. Я не уйду, пока вы не найдете себе лучшей компании.
Бальтазар был невыносимо упрямым – но он был прав. Было очень опасно оставаться в одиночестве, одетым в яркие и хорошо заметные цвета Монтекки, в толпе, где в любой момент можно было нарваться на неприятности. Я огляделся по сторонам в поисках компаньона – и заметил знакомое лицо.
– О нет, синьор, – простонал Бальтазар низким, расстроенным голосом. Потому что этим знакомым лицом был не кто иной, как Меркуцио, лежащий, словно ленивый кот, на солнышке, вытянувшись на нижней центральной ступени фонтана. В руках он держал пустой кубок и равнодушно разглядывал толпу… пока не увидел меня.
– Какая встреча, Бенволио! – воскликнул он, вскакивая на ноги, и печальное выражение на его лице тут же моментально сменилось радостью. Он был невозможно одинок – и я не нашел в себе силы отвернуться от него. – Что поделываешь в такой славный денек? Как твои делишки?
Бальтазар отчаянно затряс головой, а я сгреб его в охапку и зашептал ему прямо в ухо:
– Раз он вцепился в меня – он не сможет преследовать тебя и мешать тебе с твоей миссией. Иди же. Немедленно!
– Хозяин…
Я подтолкнул его в спину, и он, споткнувшись, побежал, все еще недовольно хмурясь.
У моего слуги всегда было больше здравого смысла, чем у меня или любого из моих родственников.
Я повернулся к Меркуцио и распахнул дружеские объятия.
– У меня все отлично, хотя мне не хватает приятной компании, – сказал я. – Я ищу Ромео. Ты его не видел?
– Как, он опять пропал? А я уж думал, он никогда не отцепится от твоей юбки, нянюшка! – Он обхватил руками мою шею и слегка сжал ее, но не сильно, не так, чтобы мне пришлось сопротивляться. – Я не видел этого маленького негодяя, но мы ведь выманим его из норы, а? Ведь ты же не думаешь, что он опять лижет булыжники под ногами этой сучки Капулетти?
На мгновенье мне показалось, что он знает о новой, безумной страсти моего кузена, но он на самом деле ничего не знал и даже не думал о Джульетте: я понял это по исказившей его лицо горькой гримасе, которая мгновенно превратила его из ангела в демона. Он явно имел в виду невинную Розалину, которую считал виноватой во всех своих бедах и потерях и к которой испытывал нечеловеческую ненависть. И я снова испугался за нее при мысли о том, что он может сделать – или уже сделал.
Если он решит использовать яд – я не смогу защитить дочь врага, предав своего сломленного заблудшего друга, – и все же мне предстоит сделать самый сложный в моей жизни выбор. Ведь и позволить Меркуцио убить ни в чем не повинную девушку я тоже не смогу, неважно – идет ли речь о Капулетти или о ком-то еще.
Меркуцио, несмотря на ранний час, был уже изрядно навеселе. Судя по запаху и виду его одежды, домой он так и не заходил и не переодевался. От него несло по́том и рвотой, этот резкий запах мешался со сладковатым запахом вина. Но в его мышцах не было никакой расслабленности, свойственной пьяным людям, – его рука была тяжела и крепка, как топор палача.
Когда проходящий мимо слуга в ливрее Капулетти посторонился, чтобы уступить нам дорогу, Меркуцио бросился на него, оскалив зубы, и расхохотался так громко, что бедный парень побледнел и поспешил скрыться.
– Тебе бы стоило пойти домой, Меркуцио, – заметил я. – Ванна бы пошла тебе на пользу.
– Мне многое пошло бы на пользу, – ответил мой друг. – Но больше всего мне пошло бы на пользу наколоть кого-нибудь из Капулетти на кончик моего меча.
– Сейчас слишком жарко для этого, да и обстановка слишком напряженная, – возразил я. – Если ты не хочешь домой – почему бы тебе не пойти со мной? Бальтазар, правда, сейчас ушел по делам, но я бы приказал набрать для тебя ванну и приготовить постель. И ты мог бы поспать спокойно под нашей крышей.
– Поспать? – спросил он и вдруг задышал часто и прерывисто. – Как я мечтал бы поспать спокойным сном без сновидений, Бен, но я исповедаюсь тебе, поскольку исповедаться в этом болтливому священнику никогда не смогу… я не могу спать, совсем не могу спать, ни в тишине, ни в шуме. Стоит мне закрыть глаза – и его  лицо всплывает передо мной… а бывает еще хуже… он не умер, Бен, и я не могу освободить его, чтобы дать отдых его измученной душе.
Вытирая пот, Меркуцио провел по лицу рукой, и я заметил, как она дрожит.
– Он преследует меня. Он ложится рядом со мной – и ничего не говорит. Нас разлучили – но разлучили не до конца. Как я могу спать? Я не могу спать, пока не нальюсь вином до потери сознания.
Он говорил как окончательно сломленный человек – и так оно и было. И это пугало меня: слабость в нашем мире привлекала волков.
– Пойдем же, – сказал я и дружески хлопнул его по спине, чтобы приободрить. – Ванна, покой и мягкая постель в таком месте, где тебя не смогут найти и потревожить никакие призраки.
– Твоя бабушка это не одобрит.
– Моя бабушка может относиться к этому как угодно.
Смелое заявление, но ведь он был прав: она действительно будет возражать, если я приведу Меркуцио в ее дом. Даже женатый, вопреки слухам о скором рождении первенца в его семье, он никогда не сможет отмыться от сплетен.
– Сегодня слишком хороший день для неприятностей.
И возможно, нам бы даже удалось избежать этих неприятностей, если бы в этот момент Меркуцио не заметил Ромео.
Мой кузен вышел из-за собора и широкими шагами целеустремленно куда-то направился. Я увидел его как раз в этот момент и невольно отметил его восторженную, полную почти религиозной одержимости улыбку. Он смотрел под ноги и не обращал никакого внимания на то, что происходит вокруг него. Мой кузен, разряженный, словно павлин, в свои самые яркие, самые красивые одежды, сиял и переливался в ярком солнечном свете, как какой-нибудь сказочный герой.
Ромео являл собой идеальную мишень – он словно просился стать жертвой. Он даже не озаботился охраной – рядом с ним не видно было никого из слуг или наемников, и воткнуть ему нож в спину было очень легко. А если моя бабушка не ошибалась – именно это собирались сделать Капулетти в самое ближайшее время при первой же возможности.
Меркуцио ничего этого не понимал. Он увидел только шанс грубо поразвлечься и, прежде чем я успел его остановить, подался вперед и заорал слишком громко:
– Синьор Ромео, бонжур! Я приветствую вас по-французски в знак уважения к вашим французским штанам, и где же вы были этой ночью, синьор?
Восторженная улыбка Ромео поблекла. Он явно хотел избежать этой сцены, но не мог, поэтому изобразил фальшивую любезность и подошел к Меркуцио, кивнув мне, как надоедливому старому дядюшке.
– Доброе утро вам обоим. Что это ты имеешь в виду, приятель?
– Вы заставили нас, синьор, поволноваться. – Меркуцио выставил вперед палец: – Твой кузен чуть с ума не сошел от беспокойства.
– Прости, дорогой Меркуцио, – Ромео отвесил поклон. – У меня очень много дел, а в таком случае человеку может быть не до любезностей.
Меркуцио оглушительно расхохотался и изобразил жеманный реверанс, подобрав воображаемые пышные юбки.
– Я прямо цвет любезности, – пропищал он и преградил путь моему кузену, когда тот попытался уйти.
– Гвоздика, должно быть? – улыбка Ромео застыла у него на лице и стала холодной. Это был поворот, которого я опасался: это был намек, и намек весьма оскорбительный. Проходящая мимо нас старая дева со свитой бросила на нас возмущенный взгляд и пробормотала что-то нелицеприятное.
Меркуцио в ответ толкнул Ромео:
– Именно так!
– Что ж, тогда ты гвоздика вроде той, что на моих башмачных застежках, – произнес Ромео.
Такого рода высказывания были простительны в узком кругу близких приятелей, но никак не среди толпы на площади во всеуслышание.
Я выступил вперед и попытался встать между ними, но они проигнорировали мое вмешательство.
Меркуцио смеялся, скаля зубы.
– Мне придется за это откусить тебе ухо! – Он схватил тяжелой рукой Ромео за плечи, слегка потряс его, а потом заключил в объятия. – Давай же – разве это не куда лучшее развлечение, чем страдания от любви? Вот теперь ты прежний – теперь ты Ромео! А то эта твоя чертова любовь делает из тебя слабоумного, который только и знает, что носится с любимой цацкой, норовя запрятать ее в какой-нибудь дыре!
На нас начали бросать возмущенные взгляды и другие прохожие, потому что вся эта сцена была просто неприличной, и Ромео быстро это понял.
– Остановись. Хватит.
Меркуцио хотел было продолжать, и я был уверен, что он втравил бы нас в настоящие неприятности, но тут от толпы отделилась полная женщина в сопровождении слуги и направилась прямо к нам. Мне показалось знакомым ее толстое румяное лицо. Отдуваясь, она приблизилась и остановилась, яростно обмахиваясь веером. Это еще что такое?! Я был потрясен и заинтригован, потому что видел, как Ромео замер на месте, словно школьник, застигнутый за воровством яблок. Затем он вывернулся из захвата Меркуцио и оттолкнул нас обоих.
– Иди домой, – бросил он мне. – Я скоро приду.
Тут я узнал эту пухлую женщину: это была Капулетти, кормилица, которая часто сопровождала юную Джульетту во время прогулок по городу. На празднике я видел, как она осушила несколько кубков с вином.
– Братец… – я взял Ромео за руку, но он вырвал ее.
Слуга, шедший за кормилицей, положил руку на свой кинжал, глядя на меня в упор, и я убрал руку.
– Пойдем с нами.
– Я же сказал – я скоро приду, – повторил он и повернулся спиной к кормилице.
Возможно, если бы я был один – я бы настаивал на своем и дальше, но Меркуцио был готов ввязаться в ссору, он уже в оскорбительной форме пытался спровадить толстую кормилицу, и я видел, как ее лицо стало пунцовым от ярости. Два городских стража повернулись и пошли в нашу сторону, и мне ничего не оставалось, как схватить Меркуцио за локоть и уволочь его прочь, оставив Ромео с его тайнами и интригами.
– Глупец! – воскликнул я и двинул Меркуцио в плечо, как только мы оказались достаточно далеко, чтобы не привлекать внимания. – Что ты пытаешься сделать – оскорбить его? Он же твой друг!
– И твой кузен, – добавил Меркуцио, – хотя я вижу, что сейчас ты любишь его не больше, чем я. Все это блеяние вокруг девушки… ах, девушка, девушка, девушка… У меня есть своя собственная женщина, и я скажу вот что – от них никакого толку, Бенволио, совсем никакого.
– Кроме наследников, – возразил я. – И один у тебя скоро появится, и тогда ты сможешь быть свободным и делать то, что тебе нравится…
– Что мне нравится? Здесь, в этом городе ханжей, лжецов, предателей и мошенников? – Он рассмеялся, но в его смехе звучало отчаяние. – Здесь нет свободы, Бенволио. И ты должен это признать. Этот город сделан из камня, и камень давит на нас, прижимает к земле, душит нас и лишает света и надежды, и так будет, покуда тьма не поглотит весь свет – и будет только тьма, никакого света. Ты понимаешь меня? – Он схватил меня за руку, заглядывая мне в лицо. – Никакого света… только тьма.
Я кивнул, потому что в этот момент его горячность вызвала у меня понимание и сочувствие. Мой бедный друг был сломлен, окончательно и бесповоротно, и я знал, что я ничего не могу сделать, чтобы помочь ему.
– Я не могу оставить Ромео одного, – сказал я. – Он… он не в себе.
– Не в себе? – Меркуцио разразился горьким смехом и вытер пот ладонью со лба. – Значит, ты теперь нянюшка, а он – неразумный младенец? Вот до чего дошло?
– Да, – подтвердил я. – Дошло до этого.
Он покачал головой, все еще улыбаясь той самой жуткой, неестественной улыбкой, и пожал плечами.
– Очень хорошо, – сказал он. – Жаль, ах как жаль, что у тебя кишка тонка противостоять безумной старухе. Больной старухе. Ты разочаровал меня, Бенволио. Я думал, ты мужчина.
– Я мужчина, который выполняет свои обещания, – проговорил я. Мне стоило большого труда сказать это спокойно, но я справился. – И ты прекрасно знаешь, что это не просто старуха, – ты же не чужестранец, случайно забредший в наш город. Ты сам говорил: она могла бы унизить Геркулеса и напугать Гектора.
– Верно, – согласился Меркуцио. – Что ж, иди и выполняй свои обещания. А я пойду в таверну и поищу там более веселых товарищей – на твоем лице сегодня слишком кислое выражение.
Он сделал несколько шагов, потом обернулся.
– Говорят, что между графом Парисом и Капулетти возникли какие-то разногласия. Якобы это касается поведения его нареченной. Очень может быть, что кто-то уже соблазнил эту девочку. И это был не я… так, может быть, это был ты?
– Нет, – ответил я. В горле у меня пересохло, а на лбу неожиданно выступила испарина.
Толпа веселых молодых людей протиснулась между нами, и когда они ушли, я увидел, как Ромео о чем-то шепчется с толстой кормилицей. Нянькой Капулетти.
Я бросился прочь от Меркуцио, не обращая внимания на его крики мне вслед, расталкивая толпу по дороге.
Но когда я добрался до места, я увидел, как толстый зад кормилицы, за которой неотступно следует худой слуга, удаляется вниз по улице. В этом конце улицы было много наемников Капулетти, они смотрели на меня слишком внимательно: если бы я стал догонять эту парочку – это только вызвало бы столкновение и не принесло бы мне никакой пользы. Она бы все равно не стала разговаривать со мной.
И Ромео тоже исчез.
Услышав резкий, звонкий свист, я оглянулся: на низкой крыше стоящего рядом здания я увидел своего кузена, который, стоя на самом краю, показал мне язык и насмешливо махнул рукой, а потом скрылся из виду.
Я проклинал цвета Монтекки, в которые был одет: слишком много глаз было вокруг, чтобы я мог позволить себе последовать за ним, не привлекая к себе всеобщего внимания. Эти люди вокруг не должны были даже подозревать, что я обладаю такими способностями к лазанию по стенам, – и он хорошо знал это.
– Ну нет, братец, – пробормотал я. – Так легко ты не уйдешь.
Я посмотрел вокруг, а потом опустил взгляд вниз, на сидевших на мостовой нищих, которые прятались в тени и темных углах и умоляюще тянули руки за милостыней. Совершенно неразличимые, грязные, со спутавшимися волосами – мужчины, женщины, дети… все они были как будто невидимыми, разве что кто-нибудь из богатеев мог пнуть или ударить того, кто, осмелев, тянул его за полу одежды.
Я прошел чуть вглубь, туда, где они прозябали в нищете, и присел перед группкой нищих, откуда на меня уставились несколько пар блестящих глаз. Вынув кошелек, я отсчитал серебро и положил его в их открытые, дрожащие руки:
– Золотой флорин тому, кто найдет моего кузена Ромео Монтекки в течение часа. Быстро!
Может, нищие и вправду были парализованы и умирали с голоду – но только все они тут же вскочили и помчались прочь, подпрыгивая и толкаясь на ходу.
Что ж, раз я сам не мог найти своего кузена – значит, они станут моими глазами и ушами. Голодными глазами и ушами.
Пусть он попробует спрятаться от них.
Я послал гонца во дворец Монтекки за наемниками – они могли мне понадобиться в скором времени. И пока я ждал их прибытия, появился мой слуга Бальтазар. Он прошел через площадь, опустился рядом со мной на бортик фонтана и начал жадно пить воду, зачерпывая ее ладонью прямо из фонтана. Я купил у проходившего мимо разносчика апельсин – и он набросился на него, словно голодающий.
– Ну? – спросил я нетерпеливо.
Жуя сочную мякоть, парень кивнул.
– Я нашел ведьму, – сказал он. – Она согласна встретиться с вами, но она очень осторожна. И напугана.
Мне показалось, что мой верный слуга чего-то недоговаривает, но я сделал вид, что не заметил этого: он никогда не подверг бы меня заведомой опасности, а значит, то, что он утаил, было незначительным и не стоило особого внимания.
– Где?
– Около реки, – ответил он. – Через два часа, не раньше.
Я кивнул, быстро прикидывая: я обещал своим шпионам вознаграждение, а ведьме ведь тоже надо было заплатить – чтобы она разговорилась.
– Я охочусь на своего кузена. Оставайся здесь и, если кто-нибудь его найдет, пошли одного из наших людей, чтобы проверить сведения, прежде чем отдавать флорин, – сказал я.
Мой взгляд уже был прикован к толстому старому горожанину в мягком камзоле, который шествовал по улице в сопровождении жены и ребенка. Его кошелек был набит так же плотно, как и его брюхо, и носил он его с тем же высокомерием, что и гульфик – предмет, вышедший из моды, но все еще находящийся в почете у людей его поколения.
Я встал, чтобы последовать за ним.
– Хозяин, вы… О… – Бальтазар тоже заметил его – а мой слуга знал меня слишком хорошо.
– А я пойду порыбачу, – сказал я и пошел за своей жирной, откормленной форелью.

Выкрасть кошелек у толстяка было делом нелегким, но то чувство удовлетворения, которое меня охватило, когда пересчитывал в укромном месте флорины, выпавшие из него, того стоило. Теперь у меня было достаточно денег на поиски Ромео, который, судя по сведениям, сообщенным первыми из моих разведчиков, поставил себе задачу сбить меня со следа.
Нищие прибегали один за другим, и каждый из них претендовал на флорин, но люди, посланные проверить их слова, всякий раз выясняли, что это был другой молодой человек, не Ромео, а если оказывалось, что это все-таки Ромео, то выяснялось, что он уже ускользнул. Один из нищих видел его рядом с собором, другой – около реки. А третий клялся и божился, что он пьет и плачет в одном из винных погребков города.
Когда уже четвертый нищий пришел ко мне с ложной информацией и протянул руку за флорином, я разгадал маневр Ромео. Он был хитер и умен, и в других обстоятельствах я бы даже порадовался за своего кузена и восхитился его сообразительностью, но не сегодня.
Когда этот нищий бормотал свою версию того, где находится мой кузен, он не только избегал моего взгляда, что было понятно и ожидаемо, но и теребил без конца свой грязный кошель, привязанный к веревке, которая заменяла ему пояс. Я слушал его рассказ рассеянно, сосредоточив внимание на его пальцах. Они двигались безостановочно, они дергались, они суетились…
И я все понял.
Выхватив кинжал, от чего Бальтазар изумленно охнул и отшатнулся, я взмахнул им быстро и точно. Не ради крови – ради денег. Я разрезал пополам его кошель, и из него тут же выпал и покатился по мостовой золотой флорин.
– Ты давал ему деньги, Бальтазар? – спросил я, пока ошарашенный нищий пытался поймать монету.
– Да нет, синьор, зачем же? Мы же не знаем, правду ли он говорит.
– Значит, ему дал их кто-то другой.
Когда нищий наконец ухватил монету своими трясущимися пальцами, я схватил его за грязные косматые волосы и пригнул его голову почти до земли:
– Мой кузен заплатил тебе, не так ли? Он знал, что я делаю. Он дал тебе золотой и велел обмануть меня, так?
– Пожалуйста, синьор, пожалуйста, я всего лишь бедный человек, я никого не хотел обидеть… я только сделал так, как мне велели. – Он скрючился, цепко сжимая грязными худыми пальцами монету, и хотя мне хотелось пнуть его, я только отшвырнул его от себя и брезгливо вытер руки платком, надеясь, что его вши не успели перескочить на меня.
– Поскольку вас подкупили – наш договор отменяется, – сказал я. – Иди и скажи всем, что они ничего не получат от нас. Забери свое золото и распоряжайся им как хочешь, но больше никогда не жди ничего от дома Монтекки, негодяй. – Я хотел было дать ему пинка, но он увернулся, видимо привычный к подобным упражнениям, и растворился в толпе, сжимая в кулаке свое сокровище.
Во рту у меня был привкус пыли и железа, я чувствовал, как напряглись мои мышцы. Бальтазар, подойдя ко мне, тихо спросил:
– Хозяин? Что будем делать?
– Продолжать поиски, – ответил я. – Если узнаешь что-нибудь – найдешь меня в башне Ламберти.
– Синьор…
Я покачал головой и пошел прочь.
Я едва видел, куда иду, хотя непроизвольно обходил грязь и нечистоты, попадавшиеся на пути. Бальтазар, должно быть, послал кого-то из наемников вслед за мной: он вряд ли позволил бы мне гулять в одиночестве, – но я не оглядывался и даже не думал об этом, идя по петляющим узким улицам. Красный кирпич, туф и серый камень в ярких лучах солнца выглядели так, словно я шел через огонь, и моим единственным желанием было уйти как можно скорее из этого каменного мешка. Найти местечко повыше и смотреть сверху на маленький и жалкий мир. Скоро, очень скоро этот мир поглотит тьма – я знал это. И чувствовал, как эта тьма сгущается вокруг меня, я ощущал ее кожей, словно прикосновения острого кинжала.
Башня Ламберти была самым высоким сооружением в Вероне, она находилась в центре Пьяцца-дель-Эрбе, и я тщательно ее изучил. Узкие винтовые лесенки были мне хорошо знакомы. Мне повезло, что в это время большие колокола молчали, – иначе мне пришлось бы ждать или рисковать жизнью, проходя мимо них. Сейчас здесь было тихо и спокойно, и я побежал по крутым ступенькам так быстро, как будто стремился оставить все беды у себя за спиной. В тесной башне странно пахло – свежей известью и древней пылью. Ее недавно надстроили, сделали выше. Хотели сделать еще выше, но герцог воспротивился этому – он был очень религиозен и боялся аналогий с Вавилонской башней: ему совсем не хотелось рисковать и вызывать гнев Божий.
Не знаю, как насчет религии, а я бы хотел, чтобы башня была раза в два выше. В таком виде, как сейчас, она была все-таки слишком близко к улицам и кишащей людьми площади. Слишком близко к моим собственным бедам.
Я прислонился к кирпичной стене и подставил прохладному ветру разгоряченное лицо и влажные от пота волосы. Я чувствовал странную смесь горького разочарования и внезапного восхищения. Мой кузен оказался неплохим учеником – он многому научился у меня в искусстве ускользать и быть незаметным. Я мог бы гордиться – если бы не одно «но».
Причина, по которой он все это делал.
Девушка.
Девица Капулетти. Джульетта .
Я знал своего кузена. Я мог бы поверить в то, что страсть овладела им до такой степени, что он готов принести в жертву этой страсти свою собственную жизнь. Но чтобы речь шла о жизни той, кого он, как предполагалось, так страстно любил?! Ромео никогда не подверг бы ее такой опасности, если бы любил по-настоящему. Не говоря о том, что я никогда не ожидал от него, что с такой легкостью и так откровенно он наплюет на честь семьи.
Но, возможно, мое непонимание и недоумение было вызвано тем, что я часто слышал в свой адрес: у меня в жилах вместо горячей крови текла прохладная водичка. Моя мать всегда говорила нам, что страстная любовь – это выдумка поэтов, чтобы приукрасить супружескую жизнь и сделать ее хоть немного приятнее. Мы с сестрой никогда не заблуждались относительно своего места в этом мире и никогда даже не думали, что можно поставить собственное счастье на одну доску со своими обязанностями.
Как же тогда мой кузен, наследник, мог забыть подобные уроки при одном мимолетном взгляде на дочь врага?!
Пока здесь, на высоте, пульс мой приходил в норму, а дыхание успокаивалось, вдалеке от шума, суматохи и зловония площади я наконец смог привести в порядок свои мысли.
Сведения, которые я получил от нищих, были ложными, а следовательно, бесполезными, но я обвел с высоты глазами все те места, которые в них упоминались, и отбросил их как заведомо невозможные. Четыре отчета – четыре места. Четыре уголка города, где не могло быть  Ромео – если, конечно, он не был еще более изворотлив и хитер, чем я думал.
Я заметил любопытную деталь: эти ложные следы, если смотреть на них сверху, образовывали прямоугольник… ровный прямоугольник… и в центре его находилась…
В самом центре его находилась Кьеза-ди-Сан-Фермо – та самая невзрачная часовня, в которой я когда-то прятался и в которой частенько дремал брат Лоренцо, не добравшись до своего монастыря. Если Ромео действительно был серьезно настроен связать свою судьбу с Джульеттой (как бы нелепо это ни звучало!) – ему нужен был клирик, который обвенчал бы их, хотя, как только все это стало бы известно, обе семьи всеми силами стали бы добиваться признания брака недействительным. Но исправить дело было бы уже нельзя: брак Джульетты с графом Парисом был бы расстроен, да и шансов на брак с каким-нибудь достойным купцом или человеком благородного происхождения у нее бы не оставалось. Она стала бы порченым товаром, бременем и позором для семьи Капулетти.
Каков же был план Ромео?
Неужели эта была продуманная комбинация ходов для того, чтобы соблазнить эту девушку и тем самым покрыть позором всю ее семью? Я мог бы поверить в столь темный и гнусный замысел со стороны Меркуцио, но мой кузен всегда имел доброе сердце и отличался искренностью во всем, что делал, – даже в глупостях и ошибках. У него всегда было недостаточно хладнокровия для интриг.
Его поведение имело привкус чего-то иного… он явно преследовал какую-то другую цель, которую я пока не мог уловить, даже глядя на все с такой высоты.
Я должен был его разыскать – если не до того, как они обменяются клятвами, то хотя бы до того, как он лишит Джульетту девственности. Если она останется девственницей – все остальное можно будет решить с помощью денег и влияния Капулетти, но если ее девственность будет потеряна – уже ничего нельзя будет исправить. Ее кузен Тибальт не был похож на того, кто может простить оскорбление, и скорей всего в этом случае ее ожидал скорый несчастный случай или что-нибудь похуже. Меня бы это не сильно волновало, если напрямую не касалось другой девушки – Розалины. Она осталась бы в таком случае их единственным достоянием, последней незамужней девушкой в семье, которую можно было бы продать. И они бы продали ее за первую предложенную цену, словно корову второго сорта на рынке.
Меня это вроде бы не должно было касаться – но я не мог этого допустить.
Мой кузен был, несомненно, умен, и ему удалось перехитрить меня. Но теперь, сопоставив все факты, я понял: то, что он пытался отвести нас от этой церкви, говорило о том, что у нас мало времени.
Я спустился по лестнице башни и на выходе столкнулся с Бальтазаром, который был весь в поту и задыхался от быстрого бега.
– Хозяин. – Он оперся о каменную стену рукой, пытаясь отдышаться. – Нам срочно нужно возвращаться домой.
– Почему?
– Улицы полны слухов, что Тибальт Капулетти избил служанку до полусмерти и вышвырнул ее на улицу.
– Ничего нового, – пожал я плечами. – У него вообще тяжелая рука – он даже сестер не жалеет.
– Это еще не все, – продолжал мой слуга. – Говорят, что он избил ее из-за того, что она несла тайную любовную записку.
– От Ромео! – Я похолодел и почувствовал, как меня начинает бить дрожь. – К Джульетте!
– Нет, синьор, – ответил Бальтазар. – Говорят, это была записка от его сестры Розалины к вам, синьор. Тибальт был просто вне себя от гнева. Он кричал, что вы подлый трус, что вы говорите о мире на улицах города, а сами исподтишка покушаетесь на честь их семьи. Говорят, будто он заявил, что раз вы не гнушаетесь вести войну с женщинами Капулетти, то и он объявляет войну вашим женщинам! И, синьор, не только он: его союзник Паоло Мацанти с ним заодно.
От этих слов меня словно ледяной водой окатило, хотя душный и жаркий гаснущий день меня словно теплым одеялом укутывал. Я должен был позаботиться о безопасности своей матери, сестры и даже синьоры Монтекки! Тибальт в ярости точно ни перед чем не остановится.
И я не мог не думать еще об одном: если Тибальт едва не убил служанку только за то, что она несла записку, – что же он сделал с той, что ее написала?
– А синьорина Розалина? – со страхом спросил я, стараясь не смотреть на Бальтазара. – Про нее что слышно?
– Ее заперли, синьор.
Он знал! Да, он знал.
– О синьор, это весьма неблагоразумно…
– Я знаю, что это неблагоразумно, я не ребенок! – крикнул я. – Знай свое место!
Я редко говорил с ним так – точнее, я никогда еще не говорил с ним таким тоном.
– Это была не любовная записка, что бы там ни говорил Тибальт.
Она, должно быть, ответила на мою записку, которую я ей послал, ту, в которой было предостережение относительно ее кузины. Розалина, несомненно, слишком умна, чтобы не понимать опасности, – она наверняка написала записку в том же стиле, что и я: ни слова напрямую, все иносказательно и благопристойно.
Единственное, что меня тревожило, это то, что записка была адресована мне, а не отцу Лоренцо. Что же такое важное и срочное она хотела мне передать напрямую?
Ромео и Джульетта.
Монах сговорился с ними, пошел у них на поводу, сочувствуя их страсти. У него было мягкое сердце, у нашего отца Лоренцо. Он был далек от нашего, светского мира, нашей жизни и не отдавал себе отчета о последствиях.
Сердце у меня неистово колотилось, все мышцы были напряжены. Больше всего мне хотелось немедленно броситься спасать Розалину, убедиться собственными глазами в том, что она в безопасности, но я остановил себя. Нам всем грозила беда, и опасность теперь таилась повсюду. Ромео нужно было остановить во что бы то ни стало, чтобы не началась бойня. «Война против женщин ». Как все наши войны, это была бы жестокая, убийственная, неожиданная и непредсказуемая война. Свадьба моей сестры Вероники была совсем близко, и на процессии мы все оказывались беззащитными, открытыми для удара со стороны Капулетти или Мацанти, каждый из нас и все вместе. И все же свадьбу никак нельзя было отменить или перенести. И не ходить на нее тоже было нельзя: если бы наша семья не появилась на ней в полном составе – это было бы воспринято как страшное оскорбление женихом и всей его семьей.
– Мы должны отправиться домой, – настаивал Бальтазар, и в его словах был резон. – Синьор, Тибальт жаждет крови, он жаждет мести за оскорбление своей семьи – так, как никогда раньше. Нельзя, чтобы вы ему попались.
Я знал это, но еще я знал, что я единственный, у кого есть пусть призрачный, но все же шанс предотвратить беду.
– Я пойду, – согласился я. – Но сначала я должен остановить своего кузена и не дать ему жениться на Джульетте.
Когда я отправил его с запиской к Розалине, он был потрясен, а в этот раз, услышав мои слова, он просто поперхнулся и замер с глупым выражением лица и открытым ртом, как будто кто-то дал ему по голове пыльным мешком.
– Мы должны сделать все, чтобы этого не произошло, – сказал я. – Сейчас же.

Я подбежал к часовне и рывком распахнул ее тяжелые двери, но только испугал этим трех высохших старух, которые на коленях молились внутри. Они не встали – скорей всего, и не могли быстро встать с колен в силу своего возраста, – но обернулись ко мне, когда я ворвался в помещение.
– Брат Лоренцо! – взревел я так громко, что, кажется, мог бы перекричать звон колоколов, и, метнувшись к исповедальне, отдернул занавеску – но его там не оказалось.
Его вообще не было в церкви, даже его подстилка за алтарем была пуста. Старухи смотрели на меня со страхом, пока я искал его, а потом одна из них нерешительно заговорила:
– Молодой господин, его здесь нет уже больше часа.
– Что?! – Я резко развернулся к ней, и старуха отшатнулась назад, так же как и подруги; все три были похожи друг на друга как три печеных яблока – из-за глубоких морщин, избороздивших их лица. – Куда он пошел?!
– Я не знаю. Он не сказал…
– В какую сторону? – Я грозно навис над ней, но она только покачала головой, и обе ее подруги проделали то же самое. Они сказали, что слишком глубоко ушли в молитву, а монах разговаривал с ними любезно, но ничего не сказал о том, куда направляется, и только заметил, что скоро вернется.
Я не сдавался.
Я просто не мог  сдаться.
Покинув церковь, я осмотрелся по сторонам и побежал вниз по улице. В нескольких домах от часовни была лавка, судя по запаху, бакалейная. Я заплатил в три раза дороже за имбирные пряники к столу Монтекки, хотя пряники были нам совсем не нужны, но зато стал обладателем ценной информации о том, что брат Лоренцо действительно проходил мимо примерно час назад. Я двинулся в направлении, которое пальцем указал мне лавочник, и вышел к другой лавке, где тоже что-то купил в обмен на сведения. И таким образом я постепенно оказался возле маленькой лачужки на берегу реки… скромное убежище монаха, не больше кельи в монастыре. Внутри места хватало только для узкой постели, нескольких кувшинов вина и половины круга сыра на столе; здесь не было ни комода, ни шкафа для одежды, ни каких-нибудь безделушек – ничего, что имело бы хоть какую-то ценность. Распятие на стене было грубым, но солидным.
Его нигде не было видно… но взгляд мой все же кое за что зацепился, когда я уже закрывал за собой дверь.
В льющемся из окна свете я вдруг заметил какой-то отблеск, блик, который показался мне настолько чуждым обстановке всей этой комнаты, что я невольно замер на месте. А потом подошел, поднял то, что отбрасывало блик, и поднес к глазам.
Это была жемчужина – одна из тех, в которых делают маленькое отверстие, чтобы потом пришить к одежде: она все еще болталась на длинной нитке. Она была маленькая, такая, какую знатная молодая женщина могла бы пришить себе на платье или вставить в прическу. Это была всего-навсего одна маленькая жемчужина, и объяснений ее появлению в это комнате могло быть множество.
Но…
У меня было только одно объяснение, когда я вертел в пальцах эту гладкую, теплую горошинку.
Джульетта Капулетти. Она была здесь, в этой лачуге монаха. А раз она была здесь – значит, здесь был и мой кузен Ромео.
Я опоздал.
– Синьор, – произнес Бальтазар у меня за спиной. Его голос звучал напряженно и мрачно. – Синьор, монах возвращается.
Я кивнул. Выражение лица у меня было тяжелое и хмурое, и Бальтазар поспешил ретироваться обратно к стене. Рукой он взялся за дубинку и выглядел растерянным, но готовым идти за мной туда, куда я его поведу.
Несомненно, он молился о том, что ему не пришлось участвовать в убийстве монаха, но в этот момент, ослепленный яростью и ненавистью, я не думал ни о своей душе, ни о его. Я думал только о том, что не должен допустить, чтобы наш маленький мир обрушился и погреб нас под своими останками.
Брат Лоренцо увидел меня, и его пухлое лицо на миг застыло а потом приняло отсутствующее выражение, когда он закрывал дверь за собой.
– Господин Бенволио, – сказал он. – Что привело вас сюда?
Я перекатывал жемчужину по ладони вперед-назад. Его виновность была очевидна, но он сунул руки поглубже в необъятные рукава своей сутаны и сложил их, словно бесстрашный мученик.
– Неужели ты не понимаешь, что из всего это выйдет? – спросил я. Я говорил тихо и угрожающе, и он это заметил, но не подал виду.
– Мир, если позволите, – ответил он. – Монтекки и Капулетти слишком долго заливали кровью улицы этого города, ведь и ваш отец тоже погиб от…
– Ты предал нас.
– Я никогда не был ни на чьей стороне – только на стороне Господа, сын мой. Эта любовь так сильна, что если бы я отказался венчать их – все произошло бы без Божьего благословения, но произошло бы все равно – в этом нет ни малейшего сомнения. Вы предпочли бы, чтобы я отказался и позволил совершиться греху?
– Вы сказали свое слово, святой отец. Но я пока еще могу остановить это безумие. Где они?
– Я не скажу.
– Где?! – Я схватил его за плечи и уставился прямо ему в глаза, и он вздрогнул. – Он мой кузен, он мне ближе, чем брат, и я не хочу, чтобы он напоролся на меч Тибальта! Так что скажите мне, каков был их план и где они собирались закрепить свой союз физической близостью, и побыстрее!
Его взгляд, который он бросил на меня, был очень печальным, как будто он жалел меня в этот момент и в то же время понимал, что я могу причинить ему вред.
– Эта страсть между ними… она так велика, Бенволио, я никогда не видел подобного. Это сумасшествие, поймите, это жажда, которую можно утолить только любовным напитком или смертью. Что вы предпочитаете?
Я как следует приложил его об стену, а правой рукой вытянул из ножен кинжал. Нет, я не приставлял кинжал к его горлу, но он знал, что это обязательно произойдет, если он посмеет раздразнить меня снова.
Брат Лоренцо на мгновенье смежил веки, и губы его зашевелились, словно в молитве. Что бы Бог ни посоветовал ему – выглядел он не слишком счастливым, но в конце концов сказал:
– Они собирались сделать это ночью, втайне. Вам не нужно искать их сейчас – они будут ждать. Я принял их клятвы перед Господом, а сейчас они разделились, но я предупреждаю вас: то, что соединило их, выше и сильнее, чем вы думаете, и смертному человеку не под силу справиться с этим. Это святой огонь, говорю вам, огонь, который пылает в них, – святой.
– Дьявол умеет разжигать огонь ничуть не хуже, чем Господь, – заметил я, но сунул свой кинжал в ножны. – Клянетесь на распятии, что сейчас они не вместе?
– Да, – ответил он. – Кормилица Джульетты увела ее домой, а Ромео тоже удалился. Я клянусь на распятии.
– Если увидите Ромео – скажите ему, что я все знаю, – бросил я. – Скажите ему, что все кончено. Что дальше ничего не будет.
Брат Лоренцо посмотрел на меня печальными глазами, а потом налил себе в кубок вина и выпил одним большим жадным глотком.
– Я помню, как один молодой человек переоделся в рясу и изображал монаха однажды вечером – и все из любви к девушке, – произнес он. – Разве в вашем сердце нет ни капли жалости к вашему кузену и его столь сильной страсти?
– Не больше, чем к вам, – ответил я и, достав кинжал, всадил его в деревянную столешницу – на глубину, которой было бы достаточно, чтобы добраться до его сердца. – И если понадобится – я никого не пожалею. Верьте мне, святой отец. Я говорю не от себя – я говорю от имени Монтекки.
Бальтазар закрыл дверь монашеской обители за нами и испустил вздох облегчения – он явно был доволен, что ему не пришлось ради меня проламывать череп монаху. Я же облегчения не чувствовал: опасность по-прежнему была очень велика, хотя брак между Монтекки и Капулетти можно было бы расторгнуть тайно, задействовав все связи старейшин наших семей. Ромео, конечно, накажут, Джульетту поспешно выдадут замуж. Но все еще может кончиться хорошо.
Как я хотел в это поверить!
Откровенно говоря, я совершенно забыл о своей встрече с ведьмой Меркуцио, и Бальтазару пришлось шепотом напомнить мне об этом, когда мы проходили мимо стен монастыря. Мы были неподалеку от реки – ее зловонные миазмы витали в воздухе, их перемешивали, но не рассеивали резкие порывы неприятного ветра. Больше всего мне хотелось сейчас отправиться прямо домой и провести воспитательную беседу с моим кузеном у него в покоях… может быть, даже избить его – подобно тому, как Тибальт избил эту бедную служанку, – чтобы вернуть ему способность мыслить здраво. Да и гнев бабушки, должно быть, с каждым мигом все нарастал.
Но несмотря на все это, я сменил курс и последовал за Бальтазаром вниз по узким, шумным улочкам, полным пьянчуг и нищих. И тех, кто слишком внимательно смотрел на мой кошелек. Я был слишком богато одет для этой части города, и отнюдь не все, кто хотел бы меня продырявить, принадлежали к клану Капулетти – многие просто хотели завладеть моим кошельком. Который, по иронии, был полон только что украденными мной самим флоринами. Но я был не в настроении, и мое выражение лица, должно быть, отпугивало тех, кто хотел бы поживиться за наш счет, и мы спокойно добрались до доков, где рыбаки вываливали свой улов, а перекупщики грузили рыбу на телеги, чтобы отвезти ее на вечерний рынок. Было очень жарко, и воздух был таким, что его, казалось, можно было резать ножом, и он весь пропитался запахом водорослей и тухлой рыбы.
– Это здесь, – сказал Бальтазар и потянул меня в направлении фигуры в плаще, стоящей в тени.
Он действительно кое-что от меня утаил. Я ожидал увидеть согбенную старуху в бородавках и с дьявольским огнем в глазах, а у женщины, которая сейчас сбросила с головы капюшон, было красивое, тонкое лицо, умное и спокойное, обрамленное густыми каштановыми кудрями, лишь слегка прихваченными с двух сторон деревянными гребешками. Она выглядела ненамного старше меня, буквально на пару лет, и была, вероятно, уважаемой женой или дочерью какого-нибудь торговца. Одежда ее была не роскошной, но добротной и чистой. И в руках она держала букет из трав, который нюхала, чтобы спастись от царящего в доках зловония.
Она совершенно не была похожа на каргу, которую я ожидал увидеть. И это, видимо, и было тем обстоятельством, которое Бальтазар решил утаить от меня.
Я, по всей видимости, тоже не соответствовал тому, что она ожидала увидеть, потому что она перепугалась не на шутку, метнула взгляд на моего слугу и присела в торопливом реверансе.
– Синьор, – заговорила она, – я никак не ожидала увидеть кого-то из вашего круга. Я прошу простить меня за условия нашей встречи.
– Ты ведьма? – У меня не было времени на все эти любезности и реверансы. – Меркуцио приходил к тебе?
Я старался, чтобы мой голос звучал спокойно, но она все равно побледнела и стала испуганно озираться по сторонам. Но никто ничего не заметил в суете и шуме доков.
– Я не могу вам сказать, при всем уважении…
– Он замышлял недоброе? – спросил я резко. – Ты давала ему яд?
– Нет! – воскликнула она и протестующе выставила вперед ладонь, по которой было видно, что она не знакома с тяжелым трудом. – Нет, синьор, пожалуйста, умоляю вас, не говорите так! Я собираю только лечебные травы…
– Тогда зачем же он приходил к тебе? – Я навис над ней с угрожающим видом, и она невольно отступила к стене. Я уперся рукой в стену, чтобы она не смогла уйти, а Бальтазар занял позицию с другой стороны. – Говори же, немедленно! У меня нет времени на игры!
Она была бледна и напугана. А еще несчастна.
– Синьор, просто ваш друг и я… у нас с ним общее горе: Томассо был моим кузеном и самым моим лучшим другом. Я признаю, что ненавижу всем сердцем тех, кто отнял у него жизнь, – и это у нас с Меркуцио тоже общее. Но я не занимаюсь ядами, клянусь вам. Я только… – Она поперхнулась, и я увидел на ее лице настоящий ужас. Если бы она могла проглотить свои слова – она бы сделала это, я уверен.
– Но если не яды – тогда что? – Я схватил ее за подбородок и приподнял ее лицо, чтобы заглянуть ей в глаза. Она была по-настоящему напугана – и правильно: в таком состоянии я мог и убить. – Говори – и возможно, ты останешься жива. А если будешь молчать…
– Я только помогала ему, – прошептала она. Слезы текли по ее щекам, и я чувствовал, как она дрожит под моей рукой. – Клянусь вам, синьор, я ни в чем не виновата… это не…
– Говори! 
– Я только показала ему, как наложить проклятие, – выдавила она. – Это его грех, синьор, не мой! Клянусь вам – не мой! Пожалуйста, синьор, отпустите меня. Пожалуйста!
Я был настолько зол, что готов был тащить ее немедленно к герцогу Эскала, но Бальтазар вдруг предупреждающе крикнул «Синьор!» в этот самый момент, я отпустил девушку и резко повернулся, вытаскивая свой меч, – и очень вовремя, потому что иначе мне вряд ли удалось бы отразить смертельный удар прямо в сердце.
Я не понимал, кто напал на меня, сопя и хрипя, пока он не закричал:
– Сукин сын! Проклятый вор! Я знаю, кто ты!
Тогда и я узнал его: это был Роггочо, тот болван, которого я ограбил однажды ночью (как давно это было!) и который сорвал с меня маску. Значит, он все-таки смог в неверном свете луны разглядеть мое лицо, хотя и не знал моего имени.
Меня обдало волной страха, сначала холодной, потом горячей, и я молча дрался, понимая, что не могу позволить ему уйти. Он знал слишком много, достаточно для того, чтобы выдать меня, достаточно для того, чтобы внести еще больший хаос в наш и без того разваливающийся на кусочки мир.
И кроме того – он явно собирался меня убить.
Бальтазар снова предупреждающе крикнул, и я услышал, как он пустил в ход свою дубинку: значит, у Роггочо был по меньшей мере один союзник, готовый броситься ему на помощь.
Я доверил Бальтазару защищать мою спину и сосредоточился на Роггочо и его мече. Он был неплохо подготовлен, чего, собственно, и надо было ожидать, коль скоро он был довольно высоко оплачиваемым наемником. Приемами боя он владел простыми, но весьма действенными, меч в его руке лежал уверенно, и удары его были точны и тяжелы. Я смотрел и на его глаза, и на его руки одновременно – стараясь по еле заметным, почти неуловимым признакам предугадать следующее его движение.
Мы дважды сходились, дважды раздавался звон металла о металл, но потом он все-таки сделал ошибку. Я смог парировать его удар, направленный мне в грудь, развернуться и сильно ударить снизу, целясь в бедренную артерию. Мой клинок мягко вошел в его плоть, и я развернул его боком, чтобы вспороть артерию. Кровь хлынула фонтаном, заливая край его плаща, и он, издав тонкий, короткий крик, упал на колено здоровой ноги. Это был смертельный удар, и он очень хорошо понимал: в считаные мгновения он истечет кровью.
Смерть от удара мечом всегда быстрая и почти безболезненная.
Но он сопротивлялся, пытался встать, снова падал, корчась на булыжной мостовой. Меч его продолжал рубить воздух, стараясь добраться до меня, пока рука его не обессилела и не упала.
Теперь он смотрел мимо меня, и я, обернувшись, увидел, что он смотрит на своего товарища, который как раз поднимается с земли, держась за голову после сокрушительного удара дубинки Бальтазара – он был не в состоянии продолжать бой и поспешно вложил свой меч в ножны, показывая, что у него исключительно мирные намерения.
И тут Роггочо, практически на последнем вдохе, произнес:
– Скажи Тибальту, что мой убийца – Принц Теней.
Мир как будто замер.
Мало кто находился так близко к нам, чтобы расслышать этот предсмертный шепот умирающего. Но я слышал, и Бальтазар тоже. И приятель Роггочо слышал тоже.
Я взглянул на него, его глаза встретились с моими и расширились.
И он бросился бежать со всех ног.
– Лови его! – закричал я Бальтазару.
В пылу битвы я напрочь забыл о ведьме, а теперь увидел, как она тоже убегает, ныряя под телеги, груженные рыбой.
Я вынужден был дать ей уйти.
Нельзя допустить, что Тибальт узнал правду, иначе я труп…

Бальтазар был верным и исполнительным слугой, но бегун из него был никудышный. Приятель Роггочо же был быстр и ловок, словно борзая, почуявшая оленя. Он использовал толпу, телеги и всякого рода преграды, чтобы оторваться от нас. Очень быстро я догнал своего слугу, но ни на шаг не приблизился к убегающему – очень мешала толпа.
– Продолжай! – крикнул я Бальтазару, а сам круто повернул к куче деревянных ящиков, которые были свалены около винной лавки и доставали почти до самой ее крыши. Меня больше не беспокоило то, как воспримут мои акробатические навыки, – теперь мне угрожала куда большая опасность. Я прыгнул на один из ящиков, потом с него перепрыгнул на другой и так, прыгая с одного ящика на другой, добрался до края крыши и вскарабкался на нее, вспугнув птиц, которые разлетелись при моем появлении. Здесь, на этой низкой, плоской крыше, я мог бежать свободно, без помех.
Следующее здание было довольно близко, но все же оно стояло отдельно, и я как следует разбежался, прежде чем прыгнуть, рискнув одним глазом взглянуть вниз, где увидел Бальтазара, который бежал, спотыкаясь и падая, далеко позади, а человек, которого мы преследовали, все еще опережал его на пол-улицы. Он, казалось, хорошо знает эти места и представляет, куда бежит, – в отличие от меня: я не представлял, и было довольно трудно выработать какую-либо стратегию, не имея определенной цели, кроме как «поймать и убить».
Следующая крыша оказалась более покатой и замусоренной, на ней было полно пустых бутылок, которые оставили, должно быть, те пьяницы, кто пьет тайком, по ночам, при луне. Я поспешил миновать ее, а когда совершал прыжок на очередную крышу, крытую черепицей, я увидел, что почти нагнал беглеца.
Если бы в этот момент думал об опасности, я бы, скорей всего, не рискнул прыгнуть, потому что расстояние между крышами было слишком велико, но кровь ударила мне в голову, и я забыл об осторожности. Я видел только, что от жертвы меня отделяет всего лишь половина следующего дома: беглец столкнулся с похоронной процессией, и, хотя он пытался расшвырять безутешных родственников в стороны, они с возмущенными криками препятствовали ему в этом. И он потерял свое преимущество передо мной.
Я вложил в этот прыжок все силы, что у меня были, и, оттолкнувшись что есть мочи ногами от крыши, полетел вперед.
Я промахнулся.
Она оказалась выше, чем я думал, а расстояние больше, и когда я уже прыгнул – я понял, что не долечу до цели, а рухну вниз. Единственным выходом для меня было зацепиться за маленький каменный балкончик с открытой дверью. Что я и сделал: перевернувшись в воздухе, приземлился на балкончик плечом вперед. Балконная дверь распахнулась, и я ввалился внутрь, в комнату. Там никого не было, кроме старухи, которая вышивала у открытого окна в кресле: она смотрела на меня, моргая, словно я был призраком, и я не стал ждать, что будет дальше, а проскочил вперед через коридор. Этот коридор вел в противоположный конец дома, к другому балкону, который был зеркальным отражением первого.
Я выскочил на яркий солнечный свет, положил обе руки на прогретый солнцем камень балюстрады и, перескочив через нее, прыгнул вниз. Тяжело приземлившись, я перекувырнулся и, не обращая внимания на синяки и ушибы, помчался дальше, потому что теперь от человека, которого я догонял, меня отделяло всего несколько футов.
Он оглянулся и заметил меня. Глаза у него расширились, и он резко свернул вправо, на другую улочку, и понесся вниз по ней, расталкивая прохожих. Я бежал за ним, но меня задержал толстый старый священник – он загородил путь и даже оставил мне пару синяков на память.
Я стряхнул это неожиданное препятствие с себя и кинулся дальше.
Мой беглец как раз влетал в двери прачечной, когда я заметил его из-за угла и бросился к нему. Дышал я к этому времени словно насос, моя одежда в цветах Монтекки насквозь пропиталась потом. Ворвавшись внутрь прачечной, я почувствовал резкие запахи мыла и щелочи и увидел, как он оттолкнул в сторону толстую прачку и нырнул за развешанные мокрые простыни.
Я отшвырнул простыни прочь.
Еще одна дверь!
Распахнув ее, я понял, что он приготовил мне ловушку – и я почти попал в нее, но в последний момент увернулся от его меча, толкнул его локтем вверх, закружился и левой рукой достал свой кинжал. Он был быстр, быстрее, чем я, он уклонился от удара и выскочил наружу.
Я прицелился и метнул кинжал ему в спину, но он увернулся, и кинжал не достиг своей цели, лишь слегка царапнув его плечо, и воткнулся в деревянную балку. Я торопливо высвободил его и помчался следом за беглецом.
Из узких кривых переулков мы уже выбежали на широкие улицы, а потом на Пьяцца– дель-Эрбе, где наше появление вызвало шум и крики, а потревоженные голуби вспархивали в небо целыми стаями. И когда я пробегал мимо фонтана, кто-то схватил меня за плечо.
Я развернулся, выхватывая на ходу кинжал. И просто счастье, что у Меркуцио была отличная реакция, иначе я бы перерезал ему глотку. В ответ он тут же принял боевую стойку и положил ладонь на рукоять своего меча. В глазах у него появился тот самый черный огонь – признак желания убивать.
– Это ты зря, – сказал он. – В какую это игру ты играешь?
– В охоту на лис. На быструю и смертельно опасную лису, – бросил я и снова пустился бежать, крича на ходу: – Если ты хочешь играть со мной – береги голову!
Я не думал, что он и правда присоединится ко мне: он был слишком пьян – еще пьянее, чем раньше, когда мы с ним расстались. Но он расхохотался, легко догнал меня и побежал рядом.
– Ты похож на тех, кто, входя в таверну, швыряет меч на стол и говорит: «Бог не благословляет драки…», а после второй чарки хватается за него без всякой надобности.
Я берег дыхание, но все же ухмыльнулся и спросил:
– Я что, и правда такой?
– Ты так же горяч в плохом настроении, англичанин, как любой итальянец. А настроение у тебя портится очень легко, – ответил он, уворачиваясь от пронзительно верещащего петуха, который бросился ему под ноги. – Ничего не стоит тебе его испортить.
Он продолжал подпускать шпильки в мой адрес. И он был, в общем-то, прав в том, что сказал. У меня действительно частенько бывало плохое настроение – причем по пустяковым поводам. Я мог поссориться с человеком на улице из-за того, что он кашлял. Или с портным – из-за того, что тот слишком рано закончил камзол к Пасхе. И в такие моменты я даже не помнил толком причину ссоры – кроваво-красная пелена застилала мне мозг.
Так что он был прав: я был опасным человеком, который находился в чертовски плохом настроении.
Приятель Роггочо был впереди, но недалеко от нас, и он запыхался, словно борзая, которая с наступлением весны еще не набрала нужную для охоты форму. Меркуцио улюлюкнул и обогнал меня, оживившись перспективой скорой поживы.
А потом я увидел, что нас уже ждут наемники.
Тибальт, его кузен Петруччио и еще много его людей – я даже затруднился сосчитать, – все они расположились в тени на портике, словно в логове льва. Тибальт заметил бегущего наемника Капулетти и поднялся на ноги, гордый и величавый, и его соратники тоже повставали со своих мест.
Они даже спустились на несколько ступеней вниз, навстречу тому, кого я преследовал, а тот бросился к Тибальту.
– Стой! – я придержал Меркуцио за плечо. – Обстоятельства против нас.
– Очень даже против, – подтвердил он. – Но я думал, ты на охоте. Ты что, хочешь отпустить свою добычу вот так легко?
– Клянусь своей головой, Капулетти возьмут верх, если мы не будем осторожны.
– Клянусь своей пяткой – мне плевать, – ответил Меркуцио и оскалил зубы в возбужденной гримасе. – Пошли, Бенволио, ты встретил меня в счастливый час! Игра крайне увлекательная, и было бы позором не доиграть ее до конца и трусливо отступить.
Он обращался не к моему разуму – он обращался напрямую к моей ярости, к моему гневу, к моему страху. Кровь у меня вскипела, и хотя я понимал, что это неправильно, хотя я понимал, что это безрассудно – я позволил ему втянуть себя в это.
А ведь даже сейчас можно было избежать беды: мы могли бы просто пройти мимо друг друга, разминуться, лавируя, как корабли в океане. Но Тибальт уже преградил нам дорогу и сказал:
– Господа, добрый вечер. Позвольте на два слова, не больше.
Говорил он довольно вежливо и учтиво, но рука его уже лежала на рукоятке его рапиры, а на лице явственно читалась злоба. При виде него у меня по спине побежали мурашки – но не от страха, о нет, скорее от едва сдерживаемой ярости: всякий раз, когда я видел его, я вспоминал Розалину, и синяки, и угрозы.
А теперь приятель Роггочо что-то возбужденно шептал ему на ухо. Я знал, что он шепчет. Я понял это по изменившемуся выражению лица Тибальта: если раньше он был похож на ленивого кота, играющего с мышами, то сейчас превратился во льва, охотящегося на раненого, хромого оленя.
Он знал, кто я.
И теперь оставалось только догадываться, какой награды он захочет за это знание.
Меркуцио, не обращая внимания на происходящее, произнес:
– Всего на два слова? Как-то это мелко. Добавьте сюда, пожалуй, что-нибудь еще. Ну, хотя бы удар-другой,
Голос его звучал сладко, но сочился ядом. Он явно дразнил Тибальта, как будто тому нужен был повод… но Тибальт все же потратил на Меркуцио свое драгоценное время и презрительно процедил:
– Думаю, вам покажется и одного вполне достаточно, если вы предоставите мне такую возможность, – ответил он.
Я почувствовал, как светлый, яркий солнечный день потемнел, словно вдруг спустились сумерки, и положил руку на плечо Меркуцио. Он стряхнул мою руку, и тон его стал резким и острым:
– Разве вам нужно мое соизволение?
Тибальт взглянул на меня.
– Вы… я должен разобраться с вами еще по поводу того, что произошло на празднике – то оскорбление, которое вы нанесли моему дому и моей сестре! У меня достаточно оружия для того, чтобы ранить вас, когда я пожелаю! – Он махнул рукой в сторону Меркуцио: – Вы с Ромео одного поля ягоды.
– Одного поля?! Что за выражение! Если вы вообразили себя среди бродячих музыкантов, то будьте готовы потанцевать.
Меркуцио выставил перед собой рапиру, чтобы подчеркнуть свои слова действием.
– Вот мой смычок, которым я заставлю вас поплясать.
Вокруг нас уже собралась толпа зевак: здесь были в основном бездельники и дурни, но попадались и хорошо одетые зажиточные горожане, и даже дворяне, окруженные своей свитой, – все они с упоением глазели на разворачивавшуюся перед ними трагедию. Впрочем, не трагедию – фарс: Тибальт понимал, что все козыри у него на руках, и его взгляд, брошенный на меня, говорил о многом. Это были лишь первые шаги в смертельно опасном и очень серьезном танце.
Мы не могли победить – и я знал это. Это было безумие, но Меркуцио находился словно в горячке и смотрел на Тибальта так, будто именно в нем заключалось лекарство от его болезни.
– Тут слишком много посторонних глаз, – сказал я им обоим. – Давайте найдем более уединенное место. А еще лучше – давайте остынем и разойдемся. Меркуцио…
Он оттолкнул меня прочь и сделал выпад навстречу Тибальту.
Все было еще серьезнее, чем я думал.
Тибальт не отступил назад – но пока и не ответил. Пока.
– Глаза для того и даны, чтобы смотреть, – заявил Меркуцио и обвел Тибальта оценивающим обидным взглядом с головы до ног. – Пускай глазеют, на здоровье. Я не сдвинусь с места.
Тибальт засмеялся, белые зубы сверкнули, словно острое лезвие.
– Брак изменил вас, однако. Интересно – насколько? Может ли женщина сделать из вас мужчину?
Меркуцио издал нечто среднее между рычанием и проклятием и кинулся на него, но я удержал его, хотя кровь у меня закипала в жилах, понуждая меня вступить в бой, ударить, покончить наконец с ним и его наемниками. Покончить с угрозой моей тщательно хранимой тайне.
Я вдруг заметил в толпе цвета Монтекки и обрадовался было, решив, что это Бальтазар прибежал прикрыть нас, – но нет. Это был не Бальтазар. И не наемники, которые могли бы защитить нас. И не союзники, которые могли бы помочь нам.
Это был Ромео. Один.
Мой кузен, которого я так искал, выбрал самый неподходящий момент для своего появления – и все же он не повернул назад: после краткого раздумья он вышел вперед, подняв пустые руки, спокойный и с почти ангельским выражением лица.
Что же, я ведь хотел его найти. И я его нашел. Правда, худшего места и времени для этого я и представить себе не мог.
– Наконец-то! – Тибальт тут же отступил от Меркуцио. – Мир вам, синьор. Вот идет тот, кто мне нужен.
– Пусть меня повесят, синьор, если он одет в вашу ливрею. Если вы побежите – он будет вас преследовать… наверно, именно это делает его нужным вам человеком! – Меркуцио не оставлял попыток вывести Тибальта из себя, но взгляд Тибальта был прикован только к Ромео. Если раньше в этом взгляде читалась злоба – то теперь она превратилась в настоящее бешенство, в гнев, абсолютный и граничащий с безумием.
– Ромео, – проговорил Тибальт, быстро сокращая расстояние между ними. Мой кузен уже должен был потянуться за мечом – но не делал этого. Он по-прежнему держал руки открытыми. – Чувство, которое я к вам испытываю, лучше всего определяется следующими словами: вы негодяй!
Ромео поднял руки еще выше, и улыбка его казалась искренней:
– У меня есть причина простить вам такое приветствие. Я не негодяй и поэтому не скажу ничего в ответ. Вы меня совсем не знаете.
Он попытался пройти к нам, но Тибальта не устраивал мирный исход дела: он сделал выпад вперед и сильно пихнул моего кузена в приступе гнева:
– Это не извиняет того оскорбления, которое вы нанесли мне и моей семье. Повернитесь и деритесь!
– Я ничем не оскорбил вас. Я люблю вас больше, чем вы можете себе представить, пока не узнаете причин. – Лицо Ромео… оно светилось, словно у мученика, который готовился взойти на крест. Глядеть на это было просто невыносимо. – Дорогой Капулетти… это имя я теперь люблю так же, как свое. Думаю, вас удовлетворит вот это.
И он попытался обнять Тибальта Капулетти, который отпрянул от него, как от зачумленного. И это было еще отвратительнее, чем нападки Тибальта. Пока я звал Ромео, пытаясь предупредить его, Меркуцио взмахнул своим мечом, и раздался звук, с которым сталь клинка рассекает воздух, а еще испуганный вздох, прокатившийся по толпе, – только это и звучало у меня в ушах.
Тибальт повернулся к Меркуцио – навстречу настоящей опасности.
– Ромео, это просто срам, – сказал Меркуцио. – Унизиться и подчиниться ради мира? Давай, Тибальт, охотник на крыс, ты будешь сражаться?
Толпа вокруг нас стала плотнее и оживленнее, я чувствовал исходящие от нее запах пота, и страх, и возбуждение. Я не вступал в бой – пока не вступал. Шанс, что мы сможем уйти отсюда живыми и потом убить Тибальта где-нибудь в менее публичном месте, еще оставался. Я все еще колебался – и это, возможно, стало моей роковой ошибкой.
– Что, Меркуцио? Чего тебе надо от меня? – спросил Тибальт и сделал грубый, уничижительный жест, которым подзывают шлюху – так, чтобы ни у кого не оставалось сомнения в том, что он хочет оскорбить Меркуцио. Зеваки вокруг начали смеяться, а лицо Меркуцио помертвело, стало чудовищно бледным, в то время как его черные глаза зажглись адским огнем.
– Славный Принц Кошек, я не хочу ничего, кроме одной из твоих девяти жизней, а не будешь вежливее – заберу и оставшиеся восемь! Защищайся же, пока я не обрезал тебе уши!
Тибальт перестал наконец паясничать и сказал холодно:
– Я к вашим услугам.
И обнажил свой меч.
Они медленно закружили друг против друга, скрестив мечи, лязгнувшие, словно серебряные ложки, я видел, что Тибальт двигается словно кошка – недаром мы всегда так его называли… мягко, быстро и опасно. Меркуцио прекрасно владел оружием, он был силен и ловок, но он был пьян и эмоции в нем сейчас зашкаливали, слишком сильный огонь пожирал его изнутри, в то время как Тибальт казался мертвенно, убийственно холодным. Тибальт сделал выпад вправо, Меркуцио с трудом отразил удар, чуть не споткнувшись. Было очевидно, на чьей стороне сила, если дело дойдет до настоящего боя.
Ромео тоже это понимал, он снова решительно выступил вперед:
– Славный Меркуцио, опусти свой меч.
Но никто из них двоих не отреагировал на эти слова – они их даже, кажется, не слышали, настолько были сосредоточены друг на друге. Я почувствовал вдруг ужасное, безнадежное раздражение: на Ромео – за то, что все это из-за него; на Меркуцио – за то, что ведет себя так глупо и вызывающе; на себя – за то, что не могу все это остановить и предотвратить.
Тибальт неожиданно бросился в атаку, целясь прямо в грудь Меркуцио. Хотя и не слишком уверенно, но тот отразил этот удар и попытался продырявить бедро Тибальта ударом, подобным тому, что я нанес Роггочо, – если бы это удалось, Тибальт погиб бы на месте от потери крови. Но не получилось: Тибальт, Принц Кошек, легко уклонился от удара, зарычал, развернулся и нанес моему другу удар по правой руке. Не сильный, просто тонкая красная полоса на белом льняном рукаве… но этого было достаточно, чтобы понять: смерть рядом… она совсем рядом.
Ромео оттолкнул меня в сторону и вытащил свою рапиру.
– Бенволио, мы должны выбить у них оружие! Мы должны остановить это… Тибальт, Меркуцио – герцог строго запретил любые уличные поединки… Прекратите! Тибальт! Меркуцио!
Я вытащил меч, но было поздно… слишком поздно… слишком.
Меркуцио атаковал, и пьян он был или нет, одолевали его демоны или нет, но только он должен был убить Тибальта тем ударом, который нанес, но промахнулся – и только потому, что Тибальт в этот момент поскользнулся на нечистотах на мостовой, чуть не упал и поэтому в момент удара оказался не там, где должен был бы оказаться. Случайность. Не больше.
Ромео, видя, что сейчас прольется чья-то кровь, бросился между ними и широко разбросал руки, повернувшись лицом к Тибальту. Чего он хотел этим добиться – я не знаю: может быть, хотел занять место Меркуцио в поединке, а может быть – просто остановить бой. Но это не возымело действия. Тибальт уже занес руку для ответного удара, и я похолодел, глядя, как его стальной клинок, поблескивая, летит вперед, точный и безжалостный, прямо в грудь Ромео. Но этот удар предназначался не Ромео…
Почти наполовину рапира Тибальта вошла в грудь Меркуцио из-под руки Ромео.
Губы Меркуцио приоткрылись, он издал негромкий удивленный крик, и оружие выпало у него из руки. Тибальт выглядел потрясенным не меньше, чем его жертва, он медленно вытащил свою рапиру из раны на груди моего друга. Она вышла с отвратительным чавканьем, смешанным со звуком ломающейся кости, и из раны хлынула кровь – точно такого же оттенка, который украшал одежду Капулетти, который носил Тибальт на своем камзоле и шляпе, который красовался на рукавах Петруччио и на его плаще, когда он подбежал, чтобы увести Тибальта прочь. Я не слышал, о чем они говорят: мои уши воспринимали только прерывистое, мучительное дыхание Меркуцио и звук, с которым его кровь толчками выплескивалась из груди на камни мостовой. Я не думал о том, что могу не успеть, когда он начал падать, – я просто одним прыжком оказался рядом с ним и подхватил его.
И Ромео был рядом со мной, бледный как смерть, с лицом, окаменевшим от ужаса, оттого, что его попытка восстановить мир закончилась так ужасно.
На губах Меркуцио выступила розовая пена, но он все еще мог говорить. С гримасой, которая должна была обозначать улыбку, он прохрипел:
– Бенволио, мне больно… – В голосе его звучало удивление: – Проклятие на оба ваши дома… на оба… ваши… дома… – Повторенные дважды, эти слова звучали поистине ужасно. Глаза его расширились и округлились, и он вдруг тяжело осел на моих руках. – Я умираю… Он ушел? Сбежал?
– Это не имеет значения, – сказал я. Мое дыхание было слишком частым, свет вокруг был слишком ярким, а сердце у меня стучало, словно барабан. На губах я чувствовал странный привкус – то ли крови, то ли пота, то ли того и другого разом. – С тобой все будет хорошо.
Он оскалил зубы, изобразив что-то слишком болезненное и слишком мрачное, чтобы это можно было называть улыбкой:
– Да, да, всего лишь царапина, но этого вполне хватит. А где мой паж?
У него не было пажа… у него не было никого… никого, кроме нас двоих, стоящих на коленях в луже его крови и поддерживающих его. Ромео схватил пробегающего мимо мальчишку и закричал, выворачивая ему ухо:
– Лекаря! Быстро беги за лекарем! – Потом он повернулся к Меркуцио и тоже сделал попытку улыбнуться: – Мужайся, друг. Рана не может быть очень глубокой. Все не так страшно.
– Конечно, она не так глубока, как колодец, не так широка, как двери церкви… но с меня хватит и такой, – ответил Меркуцио. Он зашелся влажным, булькающим смехом, который звучал совсем как предсмертный хрип. – Если придете справиться обо мне завтра – найдете меня уже совсем серьезным господином. Я не слишком задержусь в этом мире, друзья мои… – Острая боль заставила его замолчать, его тело выгнулось, кулаки сами собой сжались и задрожали, как будто он хотел вызвать на поединок саму смерть. Лицо его исказилось в агонии, а потом глаза его внезапно открылись еще шире, Меркуцио схватил меня за воротник и привлек к себе – так близко, что я чувствовал его горячее, лихорадочное дыхание на своем лице: – Проклятие на оба ваши дома… послушай меня, Бенволио… я прошу прощения…
Что бы он ни имел в виду – новая волна боли заставила его замолчать, и, корчась и теряя сознание от боли, он вдруг начал бормотать:
– Собака, крыса, мышь, кошка… зацарапать человека до смерти!.. Хвастун, дурак, мерзавец, который дерется как по книжке… какого черта ты влез между нами? – В его голосе внезапно зазвучала ребяческая обида и раздражение, когда он поймал потрясенный взгляд Ромео. – Меня ранили из-под твоей руки!
– Я… я хотел… помочь, – прошептал Ромео. – Я думал, будет лучше…
– Отнеси меня куда-нибудь, Бенволио, я слабею… Проклятие на оба ваши дома… они сделали из меня корм для червей… оба ваши дома…
Он вцепился в мой воротник так крепко, что я даже решил, что он хочет меня задушить.
– Оба ваши дома, ты понимаешь?! Это проклятие… О Господи, забери меня к себе…
Я не мог позволить ему умереть посреди улицы, на глазах у зевак. Ромео, казалось, застыл и не был ни на что способен, поэтому я поднялся, взял Меркуцио на руки и пошел через площадь. Был ли он тяжел – должно быть, был! – я не знаю: я не чувствовал его веса на своих руках. Я чувствовал только горячее, всепоглощающее желание не дать ему умереть на мостовой или на моих руках, желание устроить его поудобнее…
– Бенволио… – Голос Меркуцио был так тонок, слаб и тих, что я не нашел в себе сил взглянуть на него.
– Тише, – сказал я. – Я несу тебя домой. Твой отец вызовет лекаря.
– Не надо лекаря. И отца у меня нет, – прошептал он. Хотя я не смотрел на него, я все же краем глаза видел, какое у него бледное, бескровное лицо, видел блестящие красные ручейки, все еще текущие по его камзолу и горячими, влажными каплями падающие на мою грудь. – Лекарь уже излечил меня своим острым клинком. Ты знал, что Тибальт так искусен в фехтовании? Одним ударом, чисто… – Казалось, он и впрямь испытывает что-то вроде восхищения. – Я всегда насмехался над ним, а он доказал свое превосходство…
– Тише, тебе нужно беречь силы.
– Мне нечего беречь, – сказал он, а потом добавил, словно бы удивляясь: – Ты заботишься обо мне.
– Да.
Я вдруг понял, что задыхаюсь и что меня шатает из стороны в сторону. На моем пути должны были быть – и, несомненно, были! – какие-то люди, но они расступались передо мной, словно морские пучины перед Моисеем, и я шел, оставляя за собой кровавые реки. Кровь Меркуцио уже текла по моим локтям и капала с рукавов. Я был с ним теперь одной крови. Благодаря Капулетти.
Прислонившись плечом к стене, я остановился на мгновение, только на мгновение, чтобы все перестало плыть у меня перед глазами. В голове у меня стучало, сердце тоже колотилось как сумасшедшее, и эти звуки складывались в один оглушительный хор. И я вдруг осознал с холодной ясностью, что могу просто упасть в обморок до того, как успею дотащить его до дома.
– Послушай, – зашептал Меркуцио. Рука его по-прежнему крепко цеплялась за мой воротник. – Послушай, мне нужно исповедаться… будь моим исповедником, дружище…
– Нет, – сказал я. – Нет, ты не умрешь.
– Слушай же: я согрешил, я совершил страшный грех, я виноват перед тобой… я думал, это затронет только того, кто предал нас, а теперь вижу, я вижу, что ошибся…
– Да перестань же, во имя всего святого! – я был вне себя от горя. Сознание Меркуцио путалось, и я не мог не слушать его. Я не мог.
А он продолжал:
– …не Капулетти… не Капулетти виноваты, а Монтекки, враг на врага, яд для одного означает отраву для всех, и я прошу прощения…
– Эй! Молодой господин! Сюда, несите его сюда!
Я поднял голову и моргнул.
В дверях впереди стояла молодая женщина – я поначалу не узнал ее, я только понимал, что это кто-то, кто хочет помочь мне в той тьме, которая сгущалась вокруг меня. Я глубоко вздохнул и оперся о стену, проковылял еле-еле последние десять футов до ее двери и ввалился внутрь.
Внутри было прохладно и темно и приятно пахло травами. Кровать, на которую я уложил Меркуцио, роскошью не отличалась – это был всего лишь узкий матрас, набитый грубой соломой, но он вздохнул с таким облегчением, вытянувшись на нем, как будто это была самая мягкая и изысканная перина. Женщина подошла и встала за нами, она принесла дымящийся, полный воды горшок, несколько кусков материи и какую-то резко пахнущую мазь в другом горшочке. И тут я вдруг понял, что знаю ее.
Колдунья.
Ее взгляд потемнел, когда она посмотрела на моего друга, и она покачала головой, когда оценила полученную им рану… но сказала:
– Помогите мне раздеть его, – и потянулась к завязкам его камзола. Я схватил ее за руку, пристально глядя ей в лицо, но она только покачала головой: – Я хочу помочь, синьор. Только помочь.
Я не услышал в ее голосе ничего, кроме печали и горечи, поэтому отпустил ее руку. Я обрадовался бы сейчас и дьяволу, если бы он явился в клубах дыма и пообещал облегчить страдания Меркуцио.
Мы вместе стащили с него тяжелый бархатный камзол: он был разорван и весь пропитался кровью. Льняная рубашка под ним тоже была красна от крови – словно одежда цветов Капулетти. Она закусила губу и перевернула Меркуцио, открыв взору кровавую открытую рану на спине, и слегка вздохнула, а потом чуть развела в стороны ткань рубашки и попросила меня прикрыть рану приготовленными тряпками. Когда я делал это – я чувствовал, как бьется его сердце. Я понимал, слишком хорошо понимал, что даже если он выживет сейчас – умрет от заражения крови: раны, подобные этой, были смертельны, и никакой врач не смог бы ее зашить.
– Мы можем подарить ему немного времени, – сказала она, понизив голос. – Но рана слишком глубока и слишком опасна.
Кое-что привлекло вдруг мое внимание: чуть ниже того места, где текла густая красная кровь, на груди у Меркуцио были какие-то письмена. Даже не письмена – какие-то буквы, которые я не мог различить, странной формы и вида. Я провел по ним рукой, но они не смывались.
– Оставьте это, – шепнула женщина. – Ему нужно собраться с силами.
Я понял, что она имеет в виду, – что ему осталось недолго, и кивнул в знак согласия. Глаза Меркуцио были закрыты, и веки выглядели прозрачно бледными, вся краска сбежала с его лица. Губы у него были цвета зимнего моря.
Я не думал, что он еще откроет глаза, но он открыл и схватил мою руку с удивительной силой.
– Проклятие на оба ваши дома… – пробормотал мой друг. – Я никогда не хотел этого, Бенволио… прости меня… сними его… отмени, пока это еще возможно… обещай мне…
Глаза его закатились, рот открылся, и он упал на руки молодой колдуньи, чья постель должна была стать для него смертным одром.
– Он еще не умер, – прошептала она и осторожно уложила его обратно.
Она промокнула и промыла рану у него на спине, а потом взяла кусок чистой ткани и намазала ее густым слоем белой мази. Мне она кивнула, чтобы я делал то же самое, и я послушался. Потом я поддерживал Меркуцио, пока она накладывала тугую повязку ему на грудь, от подмышек до талии, закрывая рану и те странные письмена, что я видел на его груди. Она еще не закончила с повязкой, как на белой поверхности ткани стали вновь расцветать кроваво-красные зловещие лепестки – медленно и неукротимо.
Но Меркуцио все еще дышал. Это казалось чудом, и мне хотелось обнять ее.
– Спасибо, – сказал я. – Ты не должна была помогать – ведь я так грубо с тобой обошелся.
Женщина покачала головой.
– Я не могла поступить иначе, – произнесла она. – Мне очень жаль, но Меркуцио понимал, какую цену ему придется заплатить за его месть. Я предупреждала его.
– Он говорил о проклятии… – начал было я, но в этот момент Меркуцио вдруг распахнул глаза, в них плескался такой ужас, что меня бросило в дрожь.
– Тише, тише, я здесь, дружище… – Я взял его окровавленную руку в свою и присел рядом с ним на матрас. Он закашлялся, и кровь тоненькой струйкой потекла из уголка его рта. Лицо его было пепельно-серым, на него уже легла бледная печать смерти.
– Я поступил плохо? – спросил он меня, и в голосе его звучало искреннее беспокойство, отчего мне стало совсем не по себе. – Ах, Бен, во имя любви… я сделал это во имя любви – и во имя справедливости… прости, я никогда не хотел… никогда не хотел причинить вред тебе или Ромео… прости меня.
– Я прощаю тебя, – проговорил я, думая, что он совсем заблудился в холодном предсмертном тумане. – Я бы простил тебе все, Меркуцио, все что угодно, брат мой.
Неожиданно глаза его стали очень ясными и чистыми, он сжал мне руку очень крепко и сказал:
– Я втянул тебя в это, потому что я страшно заблуждался. Любовь – это проклятие, Бен. Любовь – проклятие . Понимаешь?!
Он весь дрожал, мускулы у него были напряжены до предела, и я понимал, что жизнь покидает его. Он отчаянно цеплялся за последнюю ниточку, которая соединяла его с этим миром, и я выдержал его пристальный взгляд, хотя это и было нелегко. Это скорбь по его другу привела его к такому концу. Неудивительно, что теперь Меркуцио с такой ненавистью говорил о любви. И я с горечью вспомнил о Ромео, о его страсти к Джульетте – и вдруг подумал, что Меркуцио прав.
Он держал меня за руку так крепко, что казалось, будто у меня сейчас начнут крошиться кости на запястье, но я выдержал это и произнес:
– Да. Я понимаю.
Он изучал мое лицо очень внимательно, а потом закрыл глаза, будто сдаваясь и признавая свое поражение.
– Нет, – сказал Меркуцио. – Нет, ты не понимаешь… Бен…
Он хотел сказать что-то еще, но слова утонули в чудовищном приступе кашля, когда он задыхался и захлебывался в собственной крови, и губы у него шевелились, но я больше не слышал ни слова.
Я точно почувствовал момент, когда его душа отлетела.
Только тогда я вдруг сообразил, что позволил ему умереть без исповеди, без отпущения грехов, здесь, в этой темной лачуге ведьмы, полной снадобий и трав. Рука его ослабела, а с лица ушло напряжение. Глаза его смотрели в вечность.
Я некоторое время не мог даже пошевелиться, но потом я высвободил руку и сложил ему ладони на груди – на исстрадавшейся, залитой кровью груди. И закрыл ему глаза. Положив ему на веки по золотой монете, я повернулся к колдунье, которая испуганно скорчилась в углу.
Она отчаянно затрясла головой, так что один локон выбился из-под ее опрятно повязанного платка и заплясал у нее перед лицом, и прижала дрожащие руки ко рту. Глаза у нее блестели от слез и от страха.
– Пожалуйста, – прошептала она. – Пожалуйста, синьор, прошу вас, я знаю, что вы считаете меня чудовищем, но я только хотела помочь ему…
– Мне все равно, – сказал я и протянул ей еще одну монету. – Приведите сюда отца Лоренцо. Скажите ему, что Меркуцио Орделаффи нужно проводить в последний путь. Это наименьшее, что я могу сделать для него.
Она выглядела все равно испуганной, но взяла монету, завязала ее в край подола и выскользнула на улицу. Я подошел к двери и глотнул все еще раскаленного воздуха, а потом услышал приближающийся со стороны торговой площади крик и шум. Хорошо одетый торговец торопливо пробежал мимо меня, волоча за собой своих сопровождающих. Я остановил одного из них, схватив за руку – моя рука была вся в крови Меркуцио. Что ж, это только сыграло в мою пользу – тот вынужден был остановиться.
– Что происходит? – спросил я его. Он отшатнулся от меня с испугом. – Что за шум?
– Ромео Монтекки! – задыхаясь, проговорил он. – Ромео схватился с Тибальтом Капулетти не на жизнь, а на смерть! Быть беде!
Я думал, что уже ничего не могу почувствовать, – но в этот миг меня охватил страх, настоящий и всепоглощающий.
– Ромео жив?!
– Я не знаю! – прокричал он и бросился бежать дальше. – Если и жив – то ненадолго!
Я бросил растерянный взгляд назад, на своего мертвого друга… для него я уже ничего не мог сделать. А если мой кузен сейчас угодит на острие меча Тибальта…
Нет, одной смерти на сегодня мне было более чем достаточно.
– Прости, – шепнул я Меркуцио, наклонился и прижался губами к его бледному, уже холодеющему лбу, а потом помчался к рыночной площади.

Тибальт сбежал с места убийства Меркуцио, когда я унес своего друга прочь. Но потом он, видимо, вернулся, хотя его сторонники отговаривали его от этого опрометчивого поступка. И теперь он беспокойно ходил взад-вперед, не сводя горящего ненавистью взгляда черных глаз с моего кузена.
Ромео тоже не вынимал пока своего меча. Сейчас наконец-то на площади появились другие Монтекки и наемники, они встали у него за спиной – именно этим и объяснялось, как я понял, весьма шаткое перемирие. Этим – и еще тем, что все ждали новостей. Плохих новостей. Все ждали новостей, которые принесу я. Было поздно поворачивать назад – меня уже заметили, поэтому я протолкнулся через толпу к тому месту, где еще не высохла кровь Меркуцио. Ромео вперил в меня тяжелый взгляд, Тибальт сделал то же самое. В толпе стало тихо так, что слышно было бы, как пролетит муха.
– Как Меркуцио? – спросил Ромео. Он и так все знал. Все прекрасно всё понимали, глядя на мою окровавленную одежду. Но он все-таки спросил – чтобы все присутствующие услышали ответ.
– Меркуцио умер. Его больше нет, – ответил я. Это звучало неправдоподобно – и все-таки было правдой.
Ромео кивнул. Он выглядел сейчас старше своих лет, даже старше меня. И он выглядел до кончиков ногтей наследником рода Капулетти, который в полной мере осознает ответственность, возложенную на него.
Тибальт, который был, наверно, в десяти футах от нас, начал очень медленно приближаться, не сводя с нас глаз. Он уже вынимал из ножен свой меч – и у него были на то все причины: его клинок уже был обагрен кровью, он уже сломал этот хрупкий мир, уже отнял жизнь у человека и, скорее всего, он мало думал сейчас о будущем. Я чуял запах жестокости и гнева, который исходил от него. Он жаждал крови со всей страстью, на которую был способен, и эту жажду можно было утолить только смертью – смертью нас обоих.
– И разъяренный Тибальт стоит здесь, – сказал я, кладя руку на рукоять меча. Если мир уже нарушен – пусть все будет так, как положено. Смерть Меркуцио была глупой и бессмысленной, и я отчасти виноват в ней: если бы я не встречался с колдуньей… если бы приятель Роггочо не побежал искать Тибальта… если бы я не погнался за ним, Меркуцио был бы сейчас с нами.
– Да, но с нами Тибальт – живой, полный триумфа и радующийся смерти Меркуцио, – подтвердил Ромео. Голос его стал громче и тверже: – Мое прощение отправилось на небеса вместе с ним. Теперь, Тибальт, назови-ка меня негодяем еще раз. Душа Меркуцио витает сейчас у нас над головами, она жаждет, чтобы ты составил ей компанию, и один из нас вскорости точно присоединится к нему!
– Ты унижался с ним здесь, на земле – ты и отправишься к нему на небеса! – ответил Тибальт.
Ромео не выдержал и сделал выпад вперед, и тут же все пришло в движение. Тибальт встретил его и скрестил с ним меч, они оба скользили в крови Меркуцио, которая еще не высохла на булыжниках мостовой. Один из наемников Капулетти тоже выхватил свой клинок, и я прыгнул на него с криком ярости, потому что, как и моему кузену, мне нужно было отомстить за ужасную, бессмысленную смерть моего друга. Я видел дуэль Ромео и Тибальта, но у меня был личный враг – тот наемник, которого я преследовал по всему городу и который привел меня сюда. Он был быстр и опасен – как и любой наемник. Его меч скрестился с моим, а потом он извернулся и рассек мне плечо, оставив на нем кровавую полосу. Мы разошлись, двигаясь по кругу, а потом я совершил обманный маневр: замахнувшись, как для удара сверху, я поднырнул и нанес удар снизу, целясь ему в бедро, в бедренную артерию. Он парировал и снова попытался меня достать, но поскользнулся на булыжнике и промахнулся, а я ударил еще раз, сильно и быстро, разрубив ему щеку. Он выронил меч и повалился на землю, прижав руку к ране.
Я вонзил меч ему в глотку и прикончил его.
Поздновато – ведь он уже успел рассказать Тибальту мою тайну. Мне нужно было заставить Тибальта молчать, пока он не разоблачил меня публично… и пока мой враг не узнал о скоропалительном и неразумном венчании Ромео со своей сестрой. Заставить его замолчать навеки – но при этом не убивая его вот так, на глазах у публики, в окружении вооруженных до зубов Капулетти. Нет, в этой ситуации требовалось действовать тихо и незаметно, словно наемному убийце, вдалеке от любопытных глаз, – если я хотел спасти свою семью.
И это означало, что нельзя допустить, чтобы Ромео сейчас убил его.
Я развернулся и вступил в битву, стараясь ранить Тибальта таким образом, чтобы он не мог говорить – полоснуть ему по горлу и перерезать связки, например, но Ромео, упавший на мостовую от удара Тибальта, покатился и начал махать мечом, целясь в незащищенные места. И – скорее просто благодаря удаче, а не мастерству – попал ему в сердце.
Тибальт отпрянул, глаза его расширились. Поначалу рана казалась небольшой, но потом она набухла, и потекла кровь… ох, сколько крови… Он упал на руки своих соратников, сотрясаясь в предсмертной агонии, а я подскочил к своему тяжело дышащему, все еще лежащему на земле кузену и поднял его на ноги. Глаза у него метали молнии, а губы были искривлены в дикой гримасе. Все надежды потеряны. Моя задача была решена – Тибальт замолчал навеки, но беды Ромео, беды семьи Монтекки только начинались. Беда за бедой.
Я с силой встряхнул его:
– Ромео! Быстро беги отсюда! Тибальт убит – и герцог прикажет казнить тебя, если тебя схватят! Ты меня слышишь, Ромео? Беги!
Все его возбуждение вдруг улетучилось, он задрожал от моих слов – и от чего-то еще, от какой-то мысли, которая пугала его гораздо больше, чем мои слова. Он выглядел так, словно сам испугался того, что сделал.
– О, я несчастный дурень! – прошептал он и вцепился в меня, чтобы не упасть. – Бенволио…
Капулетти повернулись к нам, издавая крики ярости.
– Что ты стоишь?! – заорал я на него и толкнул его. – Беги! Беги же!
Он побежал, все еще держа в руке окровавленный меч. Мой меч тоже был в крови, хотя это и не была кровь Тибальта, но я быстро вытер его и вложил в ножны, потому что позади нас на рыночной площади уже раздавались тревожные крики и шум. Наконец появились стражники, а с ними торопливо шел герцог Эскала, правитель Вероны, а также получившие недобрые вести мои дядя с тетей и синьор Капулетти. Отца Меркуцио в этой компании не было, и я возблагодарил Господа за это: боюсь, я мог бы добавить его в список моих жертв сегодня – просто для ровного счета, раз уж мне нечего было терять.
Мой дядя смотрел на меня с замешательством и страхом, и я вдруг сообразил: вот я стою в самом центре этой кровавой сцены, весь испачканный в красной крови, а Тибальт испускает свой последний вздох на руках своих родственников…
– Кто зачинщик этой безобразной драки?! – вскричал герцог Эскала, выходя вперед и оставляя позади стражников. Он выглядел сейчас правителем до кончиков ногтей: он был весь словно сделан из стали, в глазах его появился стальной блеск, и даже волосы отливали сталью в свете солнечных лучей.
Обведя взглядом всю мизансцену, он остановил его на мне.
Я низко поклонился и нашел слова для объяснения, стараясь как можно ближе придерживаться правды – ведь слишком много было свидетелей того, что сделал Ромео, чтобы пытаться его покрывать. Синьора Капулетти издала душераздирающий вопль и, отбросив руку мужа, кинулась на колени перед распростертым умирающим телом Тибальта.
– Тибальт, мой племянник, сын моего брата… о, ваша светлость, кузен мой, супруг мой, – посмотрите, кровь из него так и хлещет! Ваша светлость, если вы верны своему слову, наша кровь была пролита Монтекки – и Мотекки должны ответить за это кровью! – она прижала обмякшего Тибальта к себе, и хотя я понимал, что на самом деле это скорее политика, чем искреннее чувство, по толпе пробежало сочувствующее бормотание.
Герцог заметил это, но он не был любителем театральных сцен.
– Бенволио, кто начал эту кровавую драку?
– Тибальт, – ответил я без обиняков и рассказал ему все как было, закончив так: – Ромео встал между ними, опустив оба их клинка, но Тибальт ударил из-под его руки и убил Меркуцио. А затем сбежал.
– Сбежал? – Герцог выразительно взглянул на мертвого Тибальта, лежащего на руках у синьоры Капулетти. – Вот же он лежит.
Я склонил голову:
– Он вернулся, чтобы снова задевать Ромео, который был в большом горе. Ромео горел жаждой мести – и кто его в этом обвинит? Они сцепились – и вот Тибальт убит.
– А Ромео?
– Он сбежал, ваша светлость. Это правда, клянусь своей жизнью.
Синьора Капулетти послала мне испепеляющий взгляд и заговорила:
– Это же родственник Монтекки! Родственная привязанность заставляет его врать – и он врет! Для того чтобы убить моего Тибальта – нужно было по меньшей мере двадцать таких Ромео! Я умоляю вас о наказании, ваша светлость, вы должны соблюсти закон! Даже кузен Ромео подтверждает, что именно Ромео убил Тибальта. Ромео должен умереть!
– Ромео заколол его, – согласился герцог. – А Тибальт заколол Меркуцио. И кто заплатит за кровь моего дорогого родственника?
Мой дядя сделал шаг вперед:
– Только не Ромео, ваша светлость, они с Меркуцио были друзьями. Его вина очевидна, но он не мог поступить иначе: ведь Тибальт убил его друга.
– А кто поручится, что Бенволио Монтекки сам не убил моего племянника? – воскликнула синьора Капулетти. – Посмотрите, он же весь в крови, красной крови, которая взывает о мести!
– Это кровь Меркуцио, – произнес я. – Мой друг лежит сейчас недалеко отсюда, в бедной лачуге – если вдруг вы захотите полить его своими слезами. И его кровь действительно взывала о мести, и вы держите эту месть сейчас в руках.
Она зарычала от ярости и, уронив тело Тибальта на мостовую, поднялась во весь рост.
– Никто не убьет этого Монтекки?! – возопила она и обвела взглядом василиска своих наемников, которые пугливо отводили глаза. – За смерть Тибальта надо отомстить!
Никто не пошевелился. Присутствие городской стражи и взгляд герцога, холодный и пристальный, словно пригвоздили всех к месту.
Когда наступила полная тишина, герцог сказал:
– Справедливо, что Капулетти имеют право мести, и поэтому Ромео…
Моя тетя крепко сжала руку мужа.
– …Ромео, – безжалостно продолжал принц, – должен немедленно быть выслан из Вероны и никогда в нее не возвращаться. Я тоже пострадал и тоже нахожусь в горе, ибо моя кровь тоже была пролита из-за ваших ссор. Но накажу вас не смертью, а только очень и очень большим штрафом, который заставит вас раскаиваться в смерти Меркуцио. Так что, синьора Монтекки, я глух к вашим мольбам и требованиям, никакие слезы и мольбы не искупят вины вашего сына, поэтому избавьте меня от них. Пусть Ромео исчезнет немедленно, иначе час, когда его найдут, будет последним для него. Идите же, заберите тело Тибальта и предайте его земле.
Я подумал, что Капулетти должны быть довольны: они потеряли своего неистового Тибальта – и им казалось справедливым то, что у Монтекки тоже не будет Ромео, пусть не физически, а фактически. Ведь отныне Ромео больше не был наследником, с которым были связаны все надежды семьи. Он стал изгнанником, вычеркнутым из жизни и покрывшим себя позором. Весь ужас происшедшего постепенно начал доходить до меня. Мой кузен, каким бы безответственным он ни был, был надеждой Монтекки, а теперь, несмотря на то что в этом кровавом бою он не был даже ранен, он потерял все. Изгой, вынужденный покинуть семью, родной город, все и всех, кого он знал и любил.
И свою главную, безумную любовь.
Единственное, что хоть как-то меня во всем этом утешало, что давало хоть слабый проблеск надежды в этой кромешной тьме ужаса – это то, что по крайней мере таким образом Ромео не будет упорствовать в своей сумасшедшей мечте жениться на Джульетте. За его жизнь нельзя будет дать и ломаного гроша, если он задержится в Вероне еще хоть на час, а брат Лоренцо уверял, что хотя брачные клятвы и были произнесены, брачной ночи у них еще не было. Даже в глазах Бога это еще не было браком.
Но слова Меркуцио, его предсмертный хрип не давали мне покоя, когда я вместе с членами своей семьи возвращался домой.
Проклятие на оба ваши дома. 
Определенно его предупреждение начинало сбываться.

Я оставил дядю и тетю и отправился в свои покои, где Бальтазар уже ждал меня: кто нашел его и рассказал ему обо всех страшных событиях, я не знаю, но он к моему приходу уже приготовил ванну с горячей водой и сразу забрал мою пропитанную кровью одежду. Что с ней сделают – сожгут или почистят, – меня совершенно не волновало. Я медленно погрузился в горячую воду с невольным чувством благодарности и стал смывать с себя следы чужой смерти.
Я оставался в ванне, чувствуя, как расслабляются окаменевшие мышцы, пока не пришел Бальтазар с полотенцем в руках. Он вытирал меня сверху донизу мягкими, бережными движениями, а я словно вернулся в детство и снова стал маленьким мальчиком. Меня охватила странная апатия: мне хотелось лечь в постель и свернуться калачиком, и чтобы за мной ухаживали, пока не пройдет моя лихорадка, но эта лихорадка была холодной, не горячей, и я боялся, что пройдет она очень не скоро.
Внутри меня образовалась сосущая пустота – там, где раньше жило все, чем я дорожил и что составляло смысл моего существования. Я потерял Меркуцио, который одинаково ярко пылал и ненавистью, и любовью. И Ромео я тоже потерял – столь же горячего, как и Меркуцио, но хранившего в душе такую нежность, о которой Меркуцио и мечтать не мог. Мои братья по духу, пусть не по крови. И обоих больше нет, их обоих унес злой ветер разлуки.
Я никогда не чувствовал себя таким одиноким.
Бальтазар был чутким человеком – он ничего не говорил мне, только принес вина и усадил меня в кресло рядом с окном, где я мог сидеть и смотреть вниз на улицу. Но очень скоро я встал и закрыл ставни. Булыжная мостовая сияла под лучами солнца, которого Меркуцио никогда больше не увидит, – и это невозможно было смыть горячей водой в ванне. Вид серых камней Вероны навевал мне воспоминания о его смертельно-бледном лице и бескровных губах.
Я обессиленно закрыл глаза, а когда открыл их вновь – в комнате была моя мать.
Бальтазар, должно быть, принес ей кресло, потому что она сидела, как обычно, с прямой спиной, напротив меня, одетая в привычный траур с яркими всполохами золота на шее и запястьях. В домашней обстановке она позволила себе снять вуаль, а волосы ее были убраны в какую-то сложную прическу с бесконечным количеством косичек и узлов, над которой, должно быть, не один час трудились ее камеристки. Как всегда, лицо ее было почти бесстрастно, но все же на нем можно было рассмотреть следы тревоги, если присмотреться.
– Бенволио, – начала она.
– Матушка.
Мой тон явно демонстрировал, что я не расположен к беседе.
Но она не обратила на это внимания.
– Я сожалею о Меркуцио, – сказала она. – Он был хорошим другом, пусть иногда и слишком бесшабашным.
Я ждал. Она ведь пришла сюда не для того, чтобы выразить мне соболезнования.
После недолгого молчания она продолжила:
– Твой кузен Ромео изгнан из Вероны. Это не его вина – он поступил совершенно правильно, убив Тибальта и отомстив за смерть Меркуцио. Но теперь Монтекки остались без наследника, а значит – без будущего. Твой дядюшка должен назвать наследником тебя, Бенволио.
– Меня?!
Наверно, это было глупо, но я действительно был удивлен. Я никогда не думал об этом, а теперь, когда это случилось, страшно огорчился. Я никогда не хотел такой судьбы. Тем более такой ценой – ценой будущего Ромео.
– Дядя никогда не любил меня, матушка. Он никогда не сделает этого.
Я не стал добавлять «потому что я полукровка». Английская кровь, текущая в моих жилах, была причиной постоянного недоверия ко мне, хотя я выглядел и вел себя как истинный житель Вероны. На меня всегда смотрели и будут смотреть как на чужака, где бы я ни был: здесь или в лондонском доме моей матери.
– Он вынужден будет сделать это, – ответила она и посмотрела вниз, расправляя юбки. – Ты видел своего несчастного кузена после драки?
– Нет, он сбежал, как я и велел ему сделать, – сказал я. – Должен ли я найти его?
– Ни при каких обстоятельствах, ни под каким предлогом ты не должен иметь отношения к его неприятностям! Он оказал Монтекки услугу, в этом нет сомнения, но тебе надо быть очень осторожным, сын мой, чтобы не повторить его судьбу.
Эта фраза, как мне показалось, была заготовлена заранее: я ведь совершенно очевидно НЕ имел отношения к его неприятностям, значит, это было просто предостережение. Моя мать ничем не выдала этого – ни голосом, ни жестом, но что-то такое мелькнуло у нее в глазах, что мне стало ясно: она очень взволнована – взволнована тем, удастся ли ей донести до меня послание, которое, в этом не было сомнения, исходило не от нее. Она была только передатчиком, беспомощным посыльным.
Я почти видел, как у нее за спиной вырастает зловещая, неподвижная, несгибаемая, как сталь, тень бабушки.
Я кивнул в знак того, что понимаю, и мать встала, чтобы уходить. Она сделала шаг, потом остановилась и, не поворачиваясь, спросила:
– Ты сильно горюешь, сын мой?
– Разве это имеет значение? – ответил я вопросом на вопрос.
Она молча покачала головой, на щеках у нее выступил легкий румянец.
– Мне нравился этот мальчик, – проговорила мать. – В нем была любовь к жизни и врожденное изящество, что и тебе бы не помешало, я думаю. Надеюсь, он научил тебя этому хоть немного.
– Вы всегда учили меня быть сдержанным и осторожным, – заметил я. – И этот урок я усвоил прекрасно.
Она повернулась и внимательно посмотрела на меня, ее светло-зеленые глаза встретились с моими, более темными. Она все еще была прекрасна, моя мать, хотя ее красота была подобна картине, которая слишком долго находилась на ярком солнце. Я задумался о том, какие надежды, какие мечты питают ее жизнь. Она была слишком практична, чтобы тратить время на бесполезные мечтания.
– Тогда примени его на практике, – сказала она. – Тучи сгущаются, сын мой, тьма наступает. Я боюсь, что раз ответная кровь не пролилась, а наследник Монтекки жив, – теперь ты подвергаешься даже большему риску. Я боюсь за тебя.
– Это ваши чувства, матушка, или чувства бабушки?
Этот вопрос вызвал в ней взрыв негодования.
– Я пока еще твоя мать, Бенволио! Я имею право волноваться за свое дитя!
– Это не ответ.
Она послала мне долгий, многозначительный взгляд, который напомнил мне, что под этой сдержанной, спокойной оболочкой скрывается не менее горячее сердце, чем то, которое стучит у меня в груди.
– Я потеряла твоего отца в этой многолетней бесконечной войне. А теперь в ней стали жертвами твой кузен и твой друг. Если бы я не боялась за тебя – я была бы просто глупа.
Я еле заметно улыбнулся:
– Я не считаю вас глупой, матушка.
– Только холодной и жестокой – такой, как бабушка? – Ее губы тоже тронула почти неуловимая улыбка. – Я сделана из другого теста, более теплого. А вот в твоей сестре гораздо больше от Монтекки.
Вероника.
Ах да, моя сестра, моя дорогая сестра, на чьих пухлых плечиках лежала столь тяжкая вина… Это она просто так, для развлечения, выдала Меркуцио, это она была виновницей гнева, который испытывал Меркуцио против Капулетти. Это ее невидимая рука направила клинок Ромео, который убил Тибальта…
Да уж, несомненно, моя сестра была достойной наследницей своей бабушки.
– Твой дядя просил ее жениха отложить свадьбу на несколько недель – чтобы соблюсти приличия, но старый козел не согласился, – продолжала мать. – Он говорит, что у нас нет сыновей, по которым нужно держать траур, и что Капулетти не тронут нас в любом случае, так зачем же откладывать? Он так спешит оказаться в постели с Вероникой, что это просто на грани приличия.
Я подумал, что, возможно, до него дошли слухи о ее поведении, не слишком подобающем для девственницы… или он просто был слишком стар и боялся не дожить до момента, когда сможет удовлетворить свою страсть. Я, наверно, мог бы даже пожалеть сестру за такую участь, если бы она не была так жестокосердна и расчетлива и не стремилась бы всегда получить больше, чем платила сама.
Но целью матери и не было вызвать мое сочувствие – целью было предупредить, и я понял, что она имеет в виду, только несколько мгновений спустя.
– На свадьбе… мы все будем под ударом, – сказал я. – Все Монтекки, собравшиеся в соборе на церемонию. Но ведь… даже Капулетти не станут нападать на нас там, в святом месте…
– Святость места не помешала в свое время убийцам Медичи, – заметила мать справедливо: история о нападении на Лоренцо Великолепного была известна всем. Наемные убийцы слишком часто использовали в своих целях храмы – те места, где, казалось бы, сам Бог охраняет тебя.
– Мы должны быть очень внимательными, сын мой. Всегда, но особенно – в доме нашего Господа.
Это было довольно мрачное предостережение, но я знал, что она права: раз я становился наследником Монтекки, я невольно становился первым кандидатом в жертвы для мести Капулетти. А они обязательно попытаются отомстить за смерть Тибальта – в этом не было ни малейшего сомнения.
Мать кивнула мне и вышла, гордая и не склонившая головы перед всеми тяготами, что уготовила ей судьба. В ней было что-то восхитительное, что-то, что она тщательно прятала и старалась не показывать в обычной жизни. Она слишком хорошо знала, что такое горе, – и все же не была сломлена.
Я встал и отбросил одеяло. Бальтазар тут же его подхватил и уточнил:
– Одежда без фамильных цветов, синьор?
– Без фамильных цветов, – подтвердил я. – Настало время скрыться в сумерках.

Принц Теней скользил по городу весь в сером, сливаясь с камнями и тенями на улицах.
Я хотел услышать, что в городе говорят по поводу отъезда Ромео, но вместо этого, к своему ужасу и раздражению, слышал в таверне болтовню, что моего кузена видели на улицах Вероны тогда, когда ему уже нельзя было там находиться. Ничего не было слышно о том, что он ускакал за городские ворота или что он делает покупки для отъезда. Нет. Зато его заметили на улице, которая, как я хорошо знал, примыкала к дому Капулетти – ту самую, на которой я не так давно видел его карабкающимся по стене в темноте.
Я вдруг с ужасом догадался, что он вообще не собирается покидать Верону. Он собирается вместо этого закрепить данные перед Богом брачные клятвы брачной ночью. Сегодня. С Джульеттой Капулетти.
В ее постели. Прямо под крышей Капулетти.
В этом был определенный расчет: она жила довольно замкнуто, редко выходя за пределы дворца, и это просто чудо, что ей удалось ускользнуть якобы для исповеди отцу Лоренцо – тем более что это была не исповедь, а обряд венчания. Ромео должен был пойти к ней, если он хотел стать ее мужем по-настоящему.
Но думать об этом сегодня, когда под ним буквально горела земля, – в это было невозможно поверить. Что это за любовь такая, которая заставляет человека предать свою семью и наплевать на собственную смерть? Рисковать жизнью той, кого ты обожаешь? Для меня это выглядело скорее похожим на лихорадку, чем на истинную любовь, – какая-то болезненная страсть, не признающая осторожности и здравого смысла.
Но, может быть, я просто никогда по-настоящему не любил.
Жара наконец-то достигла пика, и небо вскипело облаками. В темноте ночи гулял порывистый ветер, молнии взрезали воздух, вдали грохотал гром – он заглушал мои шаги, и без того почти неслышные, по черепице крыш, когда я взлетел наверх. Но я все равно рисковал – и риск этот был, пожалуй, даже больше, чем обычно: приближение грозы чувствовалось в раскаленном, душном воздухе, а всем известно, что молния попадает обычно в самый высокий объект на своем пути. Это было довольно опасно, но это было не самое худшее: ветер пригнал дождь, сначала первые крупные, робкие капли упали на землю, потом он застучал быстрее, еще быстрее, а потом забарабанил по крышам с неистовой силой. Я дважды терял равновесие и с трудом удерживался от падения на скользкой крыше. Один раз, когда я уже был рядом с кварталом Капулетти, я увидел, как ослепительно-белый зигзаг молнии ударил в верх башни Ламберти, и из-под моих ног посыпалась черепица. Я услышал приглушенные вскрики и молитвы, доносившиеся из окон дома, на крыше которого я находился, и кто-то с шумом захлопнул деревянные ставни.
Только несколько мокрых насквозь нищих и злые мокрые собаки могли видеть, как я медленно и осторожно продвигаюсь к цели, – и то только в свете вспыхивающих молний. Эта кромешная темнота была мне на руку: даже если непрошеные свидетели меня увидят, разглядеть и узнать меня они точно не смогут. А мою серую, закутанную в плащ с ног до головы фигуру вообще легко было принять при свете молний за дымоход.
Сад Капулетти был тих и молчалив. На балконах не было в этот вечер никого из девушек: глупо было бы стоять на балконе в такую бурю. Я на миг задержался на стене, глядя на темную закрытую дверь комнаты Розалины – она по-прежнему была во дворце, подчиняясь приказу Тибальта, в ожидании скорого отъезда в монастырь. Может быть…
Но нет. Сегодня у меня было более срочное и важное дело. А ее брат больше не представлял опасности для нее.
В доме Капулетти тоже было тихо, но, когда я обнаружил открытое окно чердака на половине слуг, там никого не было. Никто из слуг не спал, и это означало, что Капулетти все еще не ложились. Я быстро накинул на себя подходящую по размеру ливрею, которую нашел здесь же, а свою мокрую одежду бросил в углу. Волосы у меня были сухие, потому что я прятал их под капюшоном. С узкими штанами и обувью я ничего поделать не мог, но надеялся, что никто не станет разглядывать меня слишком пристально. Дом у Капулетти был большой, я живо схватил большую стопку чистого белья, чтобы спрятаться за ней при необходимости.
Лестница для слуг была узкая и душная, на ней едва могли бы разминуться двое, и, спустившись ниже, я столкнулся с толстой, раскрасневшейся девкой, которая нетерпеливо ждала своей очереди подняться.
– Да подвинься ты! – прошипела она, толкая меня в плечо, поскольку я замешкался. – Будь порасторопнее, болван! Сегодня они еще сердитее, чем обычно, – ведь их щенок сдох!
Я промямлил что-то невразумительное в ответ из-под стопки белья и поспешил прочь. Видимо, никто из слуг не скорбел о кончине Тибальта, раз они высказывались так свободно, с таким очевидным облегчением и даже радостью.
Я спустился по лестнице еще на этаж ниже, там уже все выглядело иначе: грубые доски уступили место прекрасному камню, дереву и коврам – это была уже половина хозяев.
Мои влажные туфли неслышно ступали по ковру. Я остановился, чтобы оглядеться. В самом конце коридора, с другой стороны парадной лестницы, были слышны крики, плач и рыдания – несомненно, там были синьора Капулетти и ее свита. А здесь было тихо. Я посмотрел на дверь слева и увидел, что она заперта: заглянув в замочную скважину, я увидел отблеск горящих внутри свечей. Значит, дверь заперли снаружи, а ключ унесли с собой.
Это была дверь Розалины, ее снова заперли, как монахиню, как будто она уже находилась в монастыре.
Я всем своим существом чувствовал ее присутствие там, за дверью. Мне вдруг очень нужно стало с ней поговорить, рассказать ей обо всем, что произошло, спросить ее, что делать дальше. И пока я стоял в нерешительности, я услышал, что кто-то приближается ко мне, быстро ступая по ковру, – это оказалась та сама краснолицая служанка, с которой я столкнулся на лестнице.
– Дурак! – зашипела она и оттолкнула меня локтем от двери. – Надо было сразу сказать, чтобы я пошла с тобой. У тебя же нет ключа от комнат синьорины. И не задерживайся там – туда и обратно, нечего рассусоливать! И не разговаривай с ней! Это приказ синьора Тибальта, а я никогда не осмелюсь его нарушить, даже сейчас, мне жизнь дорога.
Она нашла нужный ключ на своем кольце с ключами и открыла дверь:
– Быстрее давай! Оставь простыни там и сразу обратно – мне нужно закрыть за тобой.
Розалина была в комнате, при виде меня она вскочила на ноги. Она была полностью одета, в дорогом бархатном черном платье. Волосы были уложены в прическу, слишком строгую для ее лица. Глаза ее были красными от слез, лицо бледно, но когда она увидела меня – она побледнела еще больше. На какое-то мгновение меня даже охватило ужасное чувство, что она выдаст меня, но она только указала на столик, стоящий у ее закрытой пологом кровати.
– Положите сюда, – сказала она. Я осторожно опустил простыни на указанное место. – Подождите немного: у меня есть кое-что для вас.
Она быстро поставила тарелку, стакан и миску, которые стояли на столе с горящими свечами, на поднос: видимо, это был ее обед, совершенно нетронутый.
– Барышня, у этого парня свои обязанности, – отозвалась от двери горничная. – Я пришлю кого-нибудь забрать это.
Я быстро схватил поднос и наклонился к Розалине поближе.
– Мне нужна ваша помощь, – прошептал я, делая вид, что у меня что-то упало, в ожидании ее ответа.
Его все не было. Она смотрела на меня слишком долго, а потом прошептала:
– Почему я должна помогать Монтекки? Сегодня ночью? И вообще – в любую ночь?
– Ради вашей кузины, – сказал я.
У меня больше не было ни единого шанса. Служанка у двери нетерпеливо закашляла. Розалина ничего не отвечала, и я не мог настаивать. Мое положение становилось все опаснее с каждым новым ударом сердца.
Поклонившись, я попятился к двери, держа в руках поднос. По дороге я незаметно стащил с подноса кусок хлеба, зажал между двумя пальцами и скатал из мякиша маленький шарик. Когда я подошел к двери, я снова сделал вид, что уронил поднос, что вызвало новую волну брани со стороны краснолицей горничной, и, собирая одной рукой упавшие предметы, другой рукой я незаметно сунул хлебный шарик в замочную скважину, зажав язычок замка.
– Ты не будешь здесь работать, дурень, голова у тебя набита соломой, а руки – что решето! – Моя недовольная начальница треснула меня по затылку, и на этот раз поднос чуть по-настоящему не выпал из моих рук. Она присела в глубоком реверансе и закрыла дверь, повернув ключ в замке, а потом снова повесила ключ на кольцо.
Я быстро загородился подносом, чтобы она не видела моего лица, но она и не думала смотреть на меня, подражая свои благородным хозяевам, – ведь я был гораздо ниже ее по статусу.
– Еще раз уронишь – и я тебя вышвырну на улицу, парень! Еще не хватало, чтобы синьора Капулетти распекала меня за твою неловкость…
Она продолжила было браниться, но вдруг сильно побледнела. К нам приближалась почтенная женщина с презрительным выражением лица и в более богатой одежде – это, конечно, была не родственница Капулетти, но, несомненно, служанка более высокого ранга. И она всем своим видом показывала свое недовольство по поводу нашей праздности. Моя начальница сразу присела, а я склонился над подносом.
– Ты, – важная особа остановила свои маленькие, темные, как бусинки, глаза на горничной, – быстро вниз на кухню. Там надо помыть посуду. – Она перевела взгляд на меня, склонившегося над подносом. – Возьми поднос с собой, Мария. Ты, мальчик. Ночные горшки. Быстро.
Она не стала ждать, пока мы бросимся выполнять ее приказания, – и величественно прошелестела мимо нас юбками, а Мария торопливо вырвала поднос у меня из рук.
– Ну?! – Она бы стукнула меня еще раз, если бы руки у нее не были заняты. – Давай, пошевеливайся! И без фокусов!
Я снова поклонился, так неуклюже, как только мог, и она поспешила в направлении кухни с подносом в руках.
Я же вернулся к двери в комнату Розалины. Мой замысел удался – замок не сработал. Дверь тихо открылась, я скользнул внутрь и осторожно прикрыл ее за собой. Но не успел я повернуться, как Розалина уже стояла менее чем в двух футах от меня, приставив сверкающий кинжал к моему горлу.
– Как вы смеете, – сказал она тихо. – Как вы смеете приходить сюда – с кровью моего брата на руках?
– Это была кровь Меркуцио, не Тибальта, – возразил я. – Человека, которого ваш брат убил просто так, без всякой причины. Моего друга. – Я протянул руку и схватил ее за запястье, не отводя при этом лезвия ножа от своего горла. – Вы же знаете, что я не любил вашего брата. Из уважения к вам я скажу, что мне жаль… но только из уважения к вам. Я всегда ненавидел его. За каждый удар, который он вам нанес… за ту боль, которую он вам причинял… я ненавидел его, Розалина.
Она задержала дыхание, и я увидел, как она закусила губу. Глаза ее наполнились слезами, а я ведь никогда не видел, чтобы она плакала, – никогда!
– Он был моим братом. – Голос ее прерывался.
– Братом или нет, а он не имел права творить такое! И я не могу простить его.
Что делала моя предательская рука? Она двигалась вдоль по ее запястью вверх, от предплечья – все выше, и вот она уже коснулась ее щеки. Ее кожа была такой теплой и шелковистой, и вдруг я почувствовал ее близость, почувствовал слабый аромат розы и свечного воска, и эти слезы… и этот опасный, острый кинжал в ее руке не имел никакого значения, он не значил ничего, ничего…
Я дрожал от наслаждения, прикасаясь к ее коже – пусть даже вот так, кончиками пальцев, еле-еле… мои пальцы поползли вниз, очерчивая линию ее губ, и я почувствовал, как бьется у нее сердце. Она вздернула подбородок вверх, но не отстранилась. Острие ее кинжала находилось в миллиметре от моего горла, и я рассеянно подумал, что это даже хорошо, потому что иначе я бы не смог противиться искушению приблизиться к ней еще и тогда уже точно утонул бы в этой пучине… а может быть, наплевать на нож и…
Она вдруг прерывисто вздохнула и спасла меня от этих самоубийственных мыслей. Отбросив кинжал в сторону, словно он жег ей руки, она отстранилась, обхватила себя руками, опустила голову и отвернулась от меня. Локон кудрявых темных волосы выбился из прически и вился около ее изящно изогнутой шеи, и мне так хотелось заправить его ей за ухо… или нет, вынуть все эти шпильки и заколки из ее волос, чтобы они рассыпались тяжелой волной и мягко и послушно легли бы мне на руку…
– Зачем вы здесь? – прошептала она. – Господи, Бенволио, вы понимаете, что они вас изрежут на кусочки, если найдут?
Мне пришлось совершить над собой огромное усилие, чтобы вспомнить, зачем я пришел сюда, – я слишком далеко ушел от цели, и нужно было время, чтобы восстановить равновесие. Я отвернулся от Розалины, уставился на пламя свечи и попытался прочистить мозги.
– Ваша кузина, – сказал я наконец. – Она сегодня днем тайно обвенчалась, ускользнув от свиты. Она обвенчалась с Ромео.
– Что?! – вскричала пораженная Розалина. – Но как? Как она могла… как это могло случиться? Это же безумие! Неужели он не понимает, что моя семья убьет их обоих?!
– Моя семья тоже, – заметил я. – Бабушка точно скорее предпочтет видеть их обоих мертвыми.
– Но… жениться?! Ох, да это просто беда. Я думала, это все так, болтовня, фантазии – которые объясняются страхом перед своей скорой нежеланной свадьбой… Я знала, что она способна на глупые поступки, но не думала, что она до такой степени безрассудна.
– Мы еще можем остановить их, – сказал я. – Но мне нужна ваша помощь.
– Какая?
– Думаю, Ромео сейчас здесь, в этом доме. – Я увидел, как Розалина в ужасе зажала рот рукой. – В ее комнате. Скорей всего – собирается лечь с ней в постель. Я не могу войти туда: она поднимет криком на ноги весь дом, и тогда мы с Ромео оба отправимся на корм псам. А вот если войдете вы…
– …То я буду лишь привлеченной любопытством кузиной – будущей монахиней, которая потрясена тем грехом, который открылся ее взору, – подхватила она и улыбнулась дрожащими губами. – Да. Я сделаю это.
Конечно, риск все равно оставался: ведь предполагалось, что она заперта в своей комнате, но я надеялся, что в суматохе этому не придадут особого значения. А Джульетте точно будет не до этого.
– Только дайте ему уйти тихо, – попросил я девушку. – Любой шум будет стоить ему жизни. Пожалуйста.
В ее глазах блеснула сталь: она вспомнила, что именно мечом Ромео сегодня днем был убит ее брат. Это было так просто, так легко – дать шанс своей семье, которая столь сильно жаждала мести. Ничего не нужно, просто один испуганный крик, и она ничего не потеряет в итоге – только мое уважение.
Я схватил ее за руку, когда она проходила мимо меня, и на какое-то мгновенье наши пальцы сплелись так крепко, что мне стало больно… а потом Розалина открыла дверь комнаты и вышла.
«Дурак! – сказал я себе во внезапном припадке холодной яростной паники. – Она же выдаст тебя. Она должна выдать тебя: она Капулетти по крови, она сестра Тибальта, который погиб от руки Монтекки… и ты доверился ей – доверил ей судьбу убийцы Тибальта в день его смерти! Дурак!»
Но у меня не было другого выхода.
Я задул свечу и, выйдя на балкон и притаившись там, стал ждать в напряженной тишине. Ничего не было слышно – ни криков, ни шума, полная тишина. А что, если она сейчас просто спустилась по лестнице, чтобы предупредить обо всем своих дядю и тетю? Что, если прямо сейчас стражники Капулетти занимают свои места по всему дому и в саду? Я мог хорошо прыгать по крышам, но замок Капулетти был слишком обособлен от других зданий, и никто, даже я, при всей моей ловкости и практике, не смог бы перепрыгнуть с крыши этого замка на крышу самого ближайшего дома, тем более что черепица была мокрой и скользкой от дождя. Я бы просто разбился, переломал бы все кости и позвоночник разом – и мне оставалось бы только молить небеса о скорой смерти.
Послышался слабый, едва уловимый скрип открываемой двери – и я обнажил меч.
Когда Розалина положила мне сзади руки на плечи, я невольно вздохнул от облегчения. Она прошептала, подавшись вперед, к моему уху:
– Я не выдам вас, Принц Теней. Не выдам даже сегодня.
Я опустил меч, вернулся в комнату и закрыл балконную дверь, через которую видна была серая пелена дождя. Когда я повернулся к Розалине, она держала в руках трут и снова зажигала свечи, и в их неверном свете я заметил, что на щеках ее играет румянец, а в глазах притаилось странное выражение. Она поставила лампаду на стол и села, сложив руки перед собой. После недолгого колебания я сделал то же самое.
– Он… был там? – спросил я и увидел, что румянец на ее щеках стал еще гуще.
– Можно сказать и так, – ответила Розалина и, избегая моего взгляда, опустила свой взгляд на руки. – Даже если… даже если мой дядя добьется признания этого брака недействительным – угрозами или с помощью связей… даже если у него это получится – Джульетта не попадет в постель Париса девственницей.
Я представил себе ее смущение при столь интимной сцене, представил, как она молча и осторожно выходит, стараясь не шуметь – ведь любой шум может привести к беде… Любовное соитие делает брачные клятвы действительными, и грех Ромео отныне был освящен. Это не значило, что Капулетти не смогут добиться расторжения этого брака, – но Джульетта никогда не могла больше рассчитывать на удачное замужество (а может быть – и на замужество вообще), даже если бы Ромео вышвырнули сейчас на улицу и сохранили бы все это в секрете. Эти две девушки теперь поменялись ролями: Джульетта становилась обузой, самым удачным вариантом для которой было бы оказаться в монастыре, если бы ей помешали убежать с Ромео, а вот Розалина, нетронутая девственница, отныне была сокровищем Капулетти. Товаром на продажу.
Может быть, даже сам Парис захочет взять ее в жены. Или еще какой-нибудь богатый, знатный человек.
Но не я.
Только не я.
Я вдруг ощутил неукротимое желание отбросить всякий здравый смысл и сделать то же самое, что сделал Ромео с Джульеттой, – ведь и бабушка велела нам делать это: «соблазните девушек, уничтожьте эту семью»… ведь таков был ее приказ. Но в нем была ненависть – столько ненависти! А я не верил, что в сердце Ромео есть место для этой ненависти.
– Бенволио. – Голос Розалины вырвал меня из не делающих мне чести размышлений: стала бы она сопротивляться, если бы я сейчас обнял ее, начал целовать, повлек бы ее к занавешенной пологом постели?.. Стала бы она кричать и звать на помощь или шептала бы мое имя, подаваясь мне навстречу, чувствуя то же нарастающее безрассудное желание, что и я?.. – Бенволио, Джульетта ведь понимает, что это глупо. Что это тупик. Почему же она все-таки делает это?
– Это любовь, – ответил я. Голос мой звучал хрипло и шел откуда-то из глубины горла, и я не мог ни перестать смотреть на нее, ни спасти свою душу.
Она сделала глубокий вдох и медленно выдохнула воздух, но все еще избегала моего взгляда.
– Джульетта еще ребенок, но она никогда не была фантазеркой. Она росла и воспитывалась со знанием и пониманием своей роли в этом доме, и она всегда жила в мире с собой и своей жизнью. Одна встреча с мальчиком – из семьи заклятого врага ее собственной семьи – не могла так сильно ее изменить. Она могла бы увлечься им, правда, но это… Бенволио, это просто не может быть  любовью. Это наводит на мысли о колдовстве.
Она была права. И я вдруг вздрогнул, вспомнив про ведьму и ее слова о проклятии. И последние, предсмертные слова Меркуцио.
– Безумие или любовь – но дело сделано. И сделано окончательно. И теперь не в нашей власти что-либо изменить.
– А вы понимаете, как это меняет все для нас? – Теперь она наконец смотрела на меня, а румянец все еще пламенел на ее щеках. Пальцы ее беспокойно шевелились, трогая деревянную столешницу. – Когда об этом узнают – а об этом обязательно узнают, она ведь не захочет загубить свою душу, вступив в брак с графом Парисом, и брат Лоренцо не позволит ей это сделать… так вот, когда правда выплывет наружу – тогда мой дядя больше не сможет ее выдать замуж.
– Зато сможет вас, – сказал я. – Я понимаю.
Меня поразило, как быстро она все просчитала, несмотря на все волнения сегодняшнего дня и ночи.
– Я думаю, вам больше не грозит заточение в монастыре.
– Возможно. Но зато мне грозит другая опасность… Я же не Джульетта – я никогда не готовилась к тому, чтобы выйти замуж за незнакомого мне человека и рожать от него детей на благо семьи. Я не знаю… не знаю, смогу ли вынести это. – Она тут же смутилась от своих слов, я видел это, и перевела разговор на меня: – Ну, зато ваше положение улучшилось благодаря всему этому.
– О да, это точно. Я теперь потенциальная жертва наемных убийц Капулетти и их глупых, но исполнительных сторонников, – усмехнулся я. – Так что расскажите мне еще раз, какая большая удача свалилась мне на голову – и я смогу как следует это оценить, Розалина.
Она рассмеялась тихонько, прикрывая рот ладошкой, словно боясь, что кто-нибудь услышит этот неподобающий ей смех – она ведь должна была быть в трауре. Наверно, она испытывала чувство вины за то, что на самом деле не чувствует горя по поводу смерти брата, а только облегчение от мысли, что больше он не будет мучить ее.
– Простите, – проговорила она. – Я не учла, что у розы всегда бывают шипы.
– Ядовитые шипы. Отравленные. А еще отравленное вино и отравленное мясо. Мне предстоит не самая легкая жизнь, это я вам обещаю. – Я поколебался, но потом все же сказал: – И… сегодня последний раз, когда Принц Теней совершает ночную прогулку. Отныне и навсегда я – всего лишь Бенволио Монтекки.
– Всего лишь?  – Ее голос вдруг стал неожиданно теплым. – Это не так мало, вы ведь понимаете?
– Наследник-полукровка – это вряд ли то, о чем мечтал мой дядя, – объяснил я. – Все не так просто, как вы думаете. Цвет моих глаз никогда не даст им забыть о том, кто я есть.
Это поразило ее, как будто Розалина никогда даже не думала о таких вещах, и мне это очень понравилось.
– У вас очень красивые глаза, – проговорила девушка и, судя по тому, как она покраснела, тут же пожалела о своих словах. – Я хотела сказать, необычные…
Я встал.
Она тоже поднялась, словно защищаясь, и ее взгляд метнулся к кинжалу, который валялся около постели.
– Нет, – произнес я. – Я не обижу вас.
– Не обидите? – Она облизнула губы. Лучше бы она этого не делала: мне было трудно отвести от них взгляд – так они заблестели в свете свечей. – Но мужчины всегда обижают женщин. Причиняют им боль.
– Совсем не всегда, – ответил я. Не стоило продолжать этот разговор, но она сама хотела этого. – Разве боль вы видели, когда заглянули за полог постели вашей кузины?
Она отвела взгляд в сторону, щеки у нее вспыхнули.
– Я… не думаю.
– Тогда чего вы боитесь?
– Погибнуть. Потерять себя. Проиграть.
– В этой битве могут проиграть обе стороны. – Я теперь был очень близко к ней, опасно близко. – И победить могут обе. Я знаю.
– По опыту.
Я слегка улыбнулся.
– Я не ребенок. Мужчины должны разбираться в некоторых вещах.
Ее губы были полуоткрыты, глаза расширены, и я хотел… я так отчаянно хотел поцеловать ее, попробовать на вкус ее сладкую манящую смуглость… но сделать это означало пропасть – погибнуть, как погиб Ромео. А я не готов был, вернее, не совсем готов был променять на это душу.
Но я был очень, очень близок к этому.
Я усилием воли заставил себя отодвинуться от нее, и я увидел в ее глазах виноватое облегчение, когда она тоже отодвинулась.
– Я поверю вам, – сказала она, вкладывая в свои слова гораздо больше смысла, чем могло показаться. – А как вы собираетесь отсюда выбираться?
– Ну, может быть, как Клеопатра, закатанным в ковер?
– К сожалению, у меня нет ковра подходящего размера, который скрыл бы вас с головой. – Мы вернулись на твердую почву, и она даже смогла улыбнуться. – В саду слишком мокро – вы наследите там, и эти следы выдадут ваше присутствие.
– Я пройду через черный ход, через дверь для слуг, так же, как и пришел, – сказал я и, нырнув под ее кровать, вынырнул с ночным горшком в руках. Она охнула, на этот раз с веселым смущением. – Мне приказали помыть ночные горшки, между прочим. Но не волнуйтесь, я не стану забирать его с собой. Я оставлю его там, где ваши слуги смогут его найти.
– Вы не можете… – Я поднял горшок вверх с победным видом, и она расхохоталась, не выдержав. – Вы сумасшедший, вы знаете об этом?
– Может, это и сумасшествие, но это зато точно сработает. – Я слегка поклонился. – К вашим услугам, синьорина.
– Я бы вас ударила, если бы у вас в руках не было этого…
Я поставил горшок на пол.
– Прошу вас, ударьте меня. Я заслужил это.
Она подалась вперед и занесла руку, но когда ее рука опустилась – это вовсе не была пощечина, это было нежное прикосновение, и потом…
Потом я пропал.
Я уже целовал ее раньше, но тогда это было мельком, на бегу и без всякой нежности – это был прощальный, отчаянный поцелуй, мы оба знали, что больше никогда не увидимся, мы вложили в тот поцелуй всю горечь, все боль этого знания… а сейчас все было по-другому: сейчас в нашем поцелуе было все, что могло бы быть между нами, что должно было бы быть между нами и чему никогда не суждено было произойти. Это было безумие, это было волшебство, и в какой-то момент я понял с фатальной ясностью, почему мой кузен принес и свою жизнь, и наши жизни в жертву своей любви. И если это было колдовство – тогда мне начинало нравиться это колдовство.
У Розалины Капулетти был вкус моей мечты. И теперь я понимал, что она действительно моя мечта.
Не знаю, как ей удалось найти в себе силы, но она сделала шаг назад… от меня. Я видел, что она сильно побледнела, что ноги ее практически не держали, что у нее явно кружилась голова, а движения стали странно неловкими. Я видел, как сильно она сжимала кулаки, словно собиралась наказать самое себя за свой грех.
Я не мог говорить. Совсем.
– Вы должны уйти, – прошептала она. – Господи, господи, что с нами происходит? Как это вообще возможно? Мы же не дураки, мы же понимаем все… это не мы, это не можем быть мы… Нет, этого не может быть.
Я покачал головой. У меня за спиной была деревянная дверь, и я прислонился к ней, чтобы не упасть, пока ко мне возвращались силы. Розалина отступила еще на несколько шагов, подняла с ковра кинжал и забилась в угол, словно боясь собственных страстей.
– Мы не должны делать этого, – сказала она, и слезы блеснули в уголках ее глаз. – Пожалуйста, уходите. Пожалуйста.
Я поднял с пола ночной горшок, открыл дверь и вышел в коридор. Мне хватило присутствия духа, чтобы очистить замочную скважину от хлеба, и сразу вслед за этим я услышал, как щелкает замок, воздвигая между нами стену.
Я был словно в горячке, словно вместо крови у меня по венам бежал обжигающий огонь или яд. «Вышиби замок,  – шептал мне внутренний голос. – Вышиби замок, забудь обо всем, растворись в ней, пропади… Пусть все рушится. Пусть оба ваших дома сгорят, главное, чтобы вы были вместе. Ничто не имеет значения – только любовь! »
Возблагодарив Господа за отрезвляющий вид синего горшка у меня в руках, я пошел вниз по задней лестнице к черному ходу. Ленивый охранник нехотя обвел меня равнодушным взглядом и открыл дверь. Я прошел к выгребной яме, вылил туда содержимое, а потом по своим же следам вернулся к дому и осторожно поставил горшок в таком месте, где его кто-нибудь обязательно нашел бы.
Прохладный дождь охлаждал мою кипящую кровь, и я провел час, гуляя под его освежающими струями, позволяя воде смывать мысли, порывы и отчаяние, пока наконец я не почувствовал, что у меня появились силы вернуться домой.
Мне предстояло рассказать домашним правду о браке Ромео и Джульетты. Но только не сейчас.
Не раньше утра.

ПИСАНО РУКОЙ РОЗАЛИНЫ КАПУЛЕТТИ ОТЦУ ЛОРЕНЦО  

Мой верный брат во Христе, сегодня моя тетя, досточтимая синьора Капулетти, сообщила мне, что свадьба моей кузины Джульетты и графа Париса, который так настойчиво ищет ее руки, должна состояться столь же скоропалительно, как и похороны моего кузена. Она верит, что только это сможет возместить нам ту утрату, что мы понесли с его смертью. 
Мы оба с вами знаем, почему это бракосочетание не должно состояться. 
Дорогой святой отец, умоляю вас прийти как можно скорее, потому что она просто обезумела от горя, и я уверена, что ее сердце не способно никогда больше полюбить. 
Я знаю, что вы всегда поддерживали и поддерживаете клан Монтекки, из которого происходит убийца Ромео, но я умоляю вас, пожалуйста, придите сюда поскорее, пока ужасные события не уничтожили нас всех. Вы, дорогой святой отец, должны найти способ спасти счастье Джульетты. 

Ваша сестра во Христе 
Розалина Капулетти 

ИЗ ДНЕВНИКА ОТЦА ЛОРЕНЦО  

Я молю Господа, чтобы он простил мне мои грехи, которые множатся ежечасно и становятся все тяжелее, ложась на мою душу невыносимым грузом. Я думал, что совершаю небольшой грех, поощряя неповиновение во имя любви, но теперь я вижу, что это влечет за собой все более тяжкие грехи. 
Сначала я пошел против закона Вероны и наперекор приказу герцога, предоставив убежище юному Ромео, которому я помог остаться в городе, несмотря на его вину в смерти Тибальта; а потом из страха перед тем, что от отчаяния Джульетта может решиться на страшный, смертный грех самоубийства, я послал этого мальчика к ней в постель. А ведь сначала я хотел только освятить их союз, которого они оба так страстно желали. Я и подумать не мог о таких серьезных последствиях. 
Теперь же, когда Ромео в безопасности и находится на полпути в Мантую, Джульетту вынуждают выйти замуж за Париса и таким образом осквернить ее законный брак. Она говорит о кинжалах и о великом, ужасном грехе самоубийства, ведь ее брачная ночь с Парисом стала бы изменой ее законному мужу. Я не знаю, что делать. Я только молю Господа свершить Его святую волю. 
Ах, начинают звонить колокола – сегодня свадьба Вероники Монтекки, а потом будут двойные похороны Меркуцио и Тибальта. Я должен приступать к своим обязанностям перед Господом, хотя сердце мое разбито. 
Да простит меня Бог за все, что я сделал. 
Да простит меня Бог за то, что я должен еще сделать. 

Глава 4

На следующее утро должно было состояться венчание моей сестры Вероники.
Я совсем не спал: тело у меня ломило, в глаза словно песку насыпали, и у меня едва хватило терпения выдержать процедуру облачения в лучшие одежды. Ну что ж, по крайней мере, хоть кто-то будет счастлив сегодня, думал я, пусть даже это престарелый жених Вероники. Сама Вероника тоже обретет счастье после того, как ночью ублажит его, потому что она покинет дом Монтекки и станет хозяйкой собственного дома, сможет распоряжаться богатствами супруга и укрепит свое положение в высшем свете Вероны. А я тоже должен радоваться, потому что после сегодняшнего события буду очень редко видеться с сестрицей.
– Бальтазар, – начал я, пока слуга старательно привязывал рукава к моему камзолу. – Я хочу попросить тебя отправиться в путешествие. Ради меня.
– Путешествие, синьор? – он сдул пылинку с моего плеча. По его выражению невозможно было догадаться о его чувствах.
– В Мантую, – продолжал я. – Моему кузену нужен будет надежный слуга, хотя бы на некоторое время. Ты бы не мог поехать с ним и присмотреть за ним там? Он по-прежнему в опасности, у Капулетти ведь длинные руки, и в этих руках всегда наготове кинжал.
– Я очень хотел бы быть полезным, синьор, но не могу даже вообразить, что покину вас, – произнес он.
Я открыл сундук, который стоял у меня под кроватью, и вытащил оттуда мешочек с золотом.
– Это последняя добыча Принца Теней, – сказал я. – Больше не будет ничего. Возьми ее – в знак моей благодарности. Мы увидимся снова, как только тучи над головой Ромео рассеются и он вернет себе расположение герцога.
– Вы думаете, синьор, это возможно?
– Я буду молиться об этом. В противном случае я должен стать единственным наследником Монтекки – а ведь я не заслужил столь сурового наказания.
– Не хочу даже думать об этом, синьор, – кивнул он, и мешочек с золотом исчез у него за пазухой. – Я должен ему что-то передать на словах?
– Только чтобы он берег себя и не влезал в неприятности, – ответил я с кривой улыбкой, ни капельки не веря в такую возможность. – Хотя, судя по опыту, он на это не способен. Я скажу тебе сам то, что он наверняка выболтает тебе, когда будет пьян и печален: он ведь только что женился.
– Женился, синьор?
– Да. На Джульетте Капулетти.
Мой Бальтазар был очень хорошим слугой – и он доказал это, когда, немного поколебавшись, все-таки проговорил без тени удивления:
– Понятно, синьор. Это, однако, еще больше осложняет ситуацию. Могу я спросить – ваша бабушка знает?
– Знает, – кивнул я. – Я ей сказал.
– Это, наверно, было… впечатляюще.
– Весьма.
Он больше не задавал вопросов, а я не вдавался в детали: разъяренная старая гарпия обвинила меня во всех глупостях, которые совершил Ромео, и я испытал крепость ее клюки на собственной спине. И спасло меня от смерти, пожалуй, только то, что она все-таки была уже очень стара. Но она ничего не сказала дяде, я это знал, и не скажет: мое поражение в этом деле было и ее поражением. А она не могла допустить и мысли о подобном унижении.
Ей оставалось разве что отыграться на мне в полной мере.
Бальтазар прикрепил знак Монтекки мне на грудь и сказал:
– Вы выглядите великолепно, синьор. Надеюсь, вы будете очень осторожны в церкви и по пути? Меня тревожит, что я не смогу быть там и присматривать за вами.
– Я прекрасно могу присмотреть за собой сам. – Я хлопнул его по плечу, и он отвернулся. – Ты был отличным слугой, Бальтазар, а друг из тебя – еще лучше.
Он молча кивнул и сунул богато инкрустированный кинжал в ножны на моем поясе. Кинжал этот, несмотря на свою красоту и кажущуюся декоративность, был вполне острым, так же как и рапира, которую он тоже прицепил к моему поясу. Конечно, это могло не понравиться жениху, но сегодня меня мало заботило, что этот алчный старик обо мне подумает.
Мне надо было пережить это утро.
Бальтазар ушел, а я присоединился к своей матери в зале. Мой дядя и тетя спустились по лестнице пару мгновений спустя, одетые в тяжелый бархат. Дядюшка тоже был вооружен, но только кинжалом. И я не сомневался, что у дам тоже припрятано оружие – но только не явно, в рукавах, обуви или корсетах. Моя мать казалась спокойной и отстраненной, она перебирала четки, привезенные из Англии, – я узнал потускневшие от времени бусины.
Вероника вышла последней в окружении щебечущих служанок. Моя сестра была одета в очень дорогое платье, расшитое по золотой парче жемчугом и сапфирами, а в ушах и на шее у нее искрились рубины и бриллианты. Она, казалось, была очень довольна собой.
Я хотел было занять позицию впереди процессии, там, где шли охранники с мечами, но дядя схватил меня за руку и потянул назад, туда, где были они с тетей – в более безопасное место. Ну конечно. Я же теперь наследник – хотя, уверен, дядюшка испытывал от этого факта не больше радости, чем я.
Солнце палило нещадно, а дождь, который до того шел два дня подряд, пропитал влагой все вокруг, создавая эффект парно2й: булыжники дымились, и я в своей парадной одежде тоже. Лицо Вероники порозовело от жары, и это ее очень злило; пока мы шли по узким улочкам, она требовала, чтобы ее обмахивали веерами и прикрывали от солнца. Разумеется, на улицах уже было полно зевак: кто-то из них просто глазел на нас, кто-то встречал нас ликованием и бросал нам под ноги цветы, а были и такие, кто украдкой плевал вслед.
Около рыночной площади, как всегда шумной и полной народу, я заметил скопление людей в красном, они расталкивали толпу и старались подобраться к нам ближе.
– Осторожнее, – сказал я дяде и показал ему на приближающихся мужчин.
– Идем дальше, – приказал он. – Мы направляемся в церковь. Нас ничто не остановит, и уж точно не Капулетти – у них кишка тонка!
И мы пошли дальше, а охрана окружила нас плотным кольцом, и это кольцо сжималось и сжималось, пока я не стал задевать коленями впереди идущего…
И вот, когда мы уже были у самого входа в собор, Капулетти бросились в атаку. Красная река хлынула из всех прилегающих к площади улиц: они были везде – спереди, сзади, сбоку… они бросились на нас с диким ревом, вооруженные ножами, дубинками и мечами – и началось побоище.
Вероника кричала от страха и ярости, зажатая между дерущимися. Наша охрана встала стеной, чтобы защитить нас. Мне удалось ударить рапирой из-за плеча одного из стражей – и она плавно вошла в грудь наемника Капулетти. Они бросили против нас все силы, они наняли еще больше головорезов, они, должно быть, изрядно облегчили свою казну, чтобы причинить нам вред, – и им удалось это сделать.
До сих пор ни один из смертельных ударов не преодолел кордон из нашей охраны, но булыжники уже были скользкими от крови, а слева от меня послышался глухой звук падающего на камень тела. Я резко повернулся в том направлении, высвобождая кинжал, и еле успел отразить атаку какого-то верзилы. Он возбужденно усмехнулся, явно горя жаждой крови, и я, как бы неуместно это ни было в тот миг, невольно отметил, какие у него ровные и белые зубы… а потом я отбил быстрый выпад его рапиры – раз, два, три! – и сделал ответный выпад – раз, два, три! – и моя рапира вошла между его ребрами и пронзила сердце, и он осел на мостовую с гримасой страдания на лице.
Следующий нападающий набросился на меня внезапно с другой стороны и нанес мне удар, правда, только слегка задевший мою плоть: лезвие его клинка попало в ребро, – и все же это был удар, это был вызов мне как Монтекки, смертельный вызов – и другие Монтекки вокруг тоже сражались за свою жизнь.
Женщины кричали, я видел кровь на платье Вероники и даже успел подумать, что уж она-то это заслужила, но затем сразу двое Капулетти бросились на меня, и я очень остро ощутил, как мне не хватает ловкого и быстрого Меркуцио, бесстрашного Ромео и верного Бальтазара. Без них я был уязвим, и сейчас я чувствовал это как никогда: кровь ручьем бежала из моей раны, и каждый новый удар, каждое парирование требовало от меня все больших усилий.
Шум усиливался. Видимо, кто-то поднял тревогу, и как раз когда я чувствовал, что силы мои на исходе, появилась наконец городская стража – солдаты ворвались в толпу, сразу обратив в бегство наемников Капулетти. Но сами Капулетти не отступали, некоторые из них все еще продолжали сражаться. Правда, против меня остался только один, и я отбивался от него, пока не подоспели стражники.
В изнеможении я прислонился к прохладной стене и попытался восстановить дыхание. Тело мое сотрясала крупная дрожь; теперь, когда возбуждение боя проходило, я начал чувствовать боль от раны. Но рана, несмотря на кровотечение, была не опасна, поэтому я стал искать взглядом родных.
Мать была в безопасности, ее все еще окружали наши охранники, рядом с ней были служанки. Но она почему-то вырывалась из их рук, и я не сразу понял почему, пока не увидел Веронику.
Она стояла чуть поодаль, лицом к лицу с каким-то мальчиком из клана Капулетти, который был не старше ее. Он, вероятно, был каким-то дальним родственником, скорей всего, его влиятельный дядюшка даже не помнил его имени, а может быть, он просто прислуживал Тибальту за столом. Я тоже не знал его имени. Все, что я знал о нем, – это то, что он схватил мою сестру за правую руку – руку, в которой переливался на солнце украшенный драгоценными камнями кинжал, а еще – что она медленно оседала на мостовую, а он пытался поддержать ее, как будто удивленный тем, что она падает.
Я не помню, как покинул свое место у стены, не помню, как отбросил этого мальчишку от нее. Я помню только, как моя мать бросилась около нее на колени, и как изумленные глаза Вероники смотрели прямо на меня, и как ее рука невольно тянулась к груди, из которой торчал кинжал Капулетти.
Я развернул этого мальчика к себе лицом и рывком прижал к стене, приставив кинжал к его глазам.
– Зачем?! – взревел я.
У него была такая же нежная кожа, как у моей сестры, казалось, он был еще моложе ее – сущий ребенок. Эти цвета Капулетти страшно не шли ему, как будто у него даже не было времени как следует к ним привыкнуть. «Мы забираем наших детей прямо от нянек, чтобы они сражались в этой междоусобице…»  – пронеслась у меня в голове ужасающе чистая и ясная мысль. Мальчик был испуган – как и должно было быть.
– Я не хотел… – Он облизнул побелевшие губы. Глаза у него были полны слез. – Синьор, пожалуйста. Я не хотел убивать ее, я вообще не хотел драться с ней, но она первая напала на меня…
Я не двигался.
«Убей его!  – загремел голос моей бабушки у меня в голове. – Чего же ты ждешь? У него на руках кровь твоей сестры, пролитая в день ее бракосочетания на пороге церкви! Никто не осудит тебя! »
Я опустил кинжал, хотя и продолжал держать его за горло.
– Все, – сказал я. – Все. Тибальт мертв, Ромео уехал, моя юная сестра умирает… Все, хватит . Иди и передай это своему воинственному дядюшке, а иначе я напишу это твоей кровью.
Его глаза расширились:
– Вы… позволите мне уйти?
– Поклянись, что никогда не поднимешь больше руку на членов моей семьи, – и ты свободен.
Внезапно на его юном, бледном лице появился волчий оскал.
– Трус, – процедил он. – Плох тот брат, который так мало любит сестру! Плевал я на твою семью, плевал на тебя и на твои трусливые клятвы!
Он по-прежнему боялся, но он слишком хорошо знал, что со всех сторон на нас смотрят соглядатаи Капулетти, те, кто передает Капулетти все слухи, сплетни и новости. Как и я, он был в ловушке, он был опутан паутиной обязательств и условностей, связанных с нашей взаимной ненавистью.
Но я все же не убил его, а приволок к капитану городской стражи. Тот нахмурился, взглянув на меня из-под сверкающего шлема, и перепросил:
– Вы отдаете его мне?!
– Чтобы его повесили, – ответил я. – За убийство моей сестры. Я готов быть свидетелем, и моя мать, и все присутствующие здесь. Пусть все узнают о злодеяниях Капулетти.
– Трус! – закричал мальчик. Голос его прерывался, хотя в глазах плескалось теперь бешенство. – Ты даже не отомстишь за нее! Трус!
Я поднял свою рапиру.
– На этом клинке кровь Капулетти, – проговорил я. – Кровь достойных и смелых мужчин, хотя они и были моими врагами. И я не хочу марать его об тебя, мальчишка.
Он визжал, когда его уводили. Его вина была несомненна, и сколько бы ни протестовали Капулетти – решение герцога было предопределено: он будет болтаться на виселице, и правосудие восторжествует.
Мне было все равно.
Вероника все еще была жива, хотя это и было чудом. Матушка дрожащей рукой то касалась кинжала в ее груди, то снова отдергивала руку. Кто-то кричал, звал лекаря – но никакой лекарь не мог бы вернуть ее к жизни. Она была обречена, хотя еще дышала.
– Бенволио. – Ее голос звучал так слабо. Так растерянно и по-детски. – Бенволио, мое платье… мое платье испачкалось…
– Тише, тише. – Я взял ее за руку и встал на колени рядом с ней. – Тише, мы его почистим. Это совсем не важно, это ерунда. – Я нежно коснулся пальцами ее щеки. Она плакала, хотя я не был уверен, что она это понимала. Взгляд у нее был как у испуганного ребенка. – Ты пока отдыхай. Скоро придет лекарь.
– Этот мальчик… – Она сжала мою руку на мгновенье. – Этот хорошенький мальчик Капулетти – ты его видел? Я только хотела его напугать, я и не думала, что он меня… ножом… Он красивый. Такой красивый. Я думала… Ты меня сильно ненавидишь, Бенволио?
– Нет, – мягко ответил я. Моя ненависть умирала вместе с ней. – Ты моя сестра, Вероника.
– Не надо мне было выдавать твоего друга, – прошептала она, и слезы хлынули с новой силой из ее глаз, они текли ей на уши и на дорогую ткань фаты, расшитой драгоценными жемчужинами. – Я ведь сделала это просто так, чтобы показать, что у меня есть власть над другими… это было так жестоко с моей стороны…
– Тише. Меркуцио больше нет. Он больше не страдает.
– Тогда я встречусь с ним очень скоро, и он призовет меня к ответу прямо перед лицом Господа… – Она так вцепилась в мою руку, что чуть не сломала ее. – Похоже, будто нас кто-то проклял, ты не думаешь? За то, что я сделала. Мне надо было быть лучше, Бен, мне надо было… пожалуйста, скажи, что ты любишь меня, хотя бы из жалости, скажи…
– Я люблю тебя, – сказал я, но было слишком поздно: она вздохнула в последний раз, и лицо ее разгладилось. Глаза ее теперь смотрели в небеса, но не с ожиданием, а скорее со страхом. Несмотря на свою юность, моя сестра знала все про свои грехи и осознавала, насколько они тяжелы.
Подоспел бесполезный уже лекарь, а с ним брат Лоренцо, который совершил все необходимые обряды, чтоб проводить мою сестру в последний путь, прямо здесь, на булыжной мостовой, в двадцати шагах от дверей в собор, где ее высохший от старости жених так и не дождался ее клятв и исполнения супружеских обязанностей. Я слышал, как он ворчливо спорил с моим дядюшкой, который, в силу своей практичности, требовал вернуть приданое.
Я одинаково ненавидел Капулетти и Монтекки в этот момент. Единственное, о чем я мог думать сейчас без содрогания, это объятия Розалины и ее губы.
Но если мечтать об этом вчера было глупо, то сегодня это стало просто немыслимо.

Капулетти утверждали, что это наши наемники начали драку, а Монтекки утверждали обратное. Мой дядя предъявил свою мертвую племянницу и охваченную горем сестру взбешенному герцогу, который наложил на обе стороны огромный штраф и велел повесить мальчишку, который нанес Веронике смертельный удар. Его казнили еще до захода солнца на рыночной площади, так что справедливость восторжествовала. Мне не доставила никакого удовольствия смерть еще одного ребенка, а вот бабушка очень оживилась и улыбалась страшной, чудовищной улыбкой, глядя на это зрелище, и даже в ладоши захлопала своими скрюченными, полупарализованными руками, когда его вздернули и он закачался на веревке. Я стоял рядом с дядей, пока старую каргу грузили в ее носилки.
– До чего же злобная старуха, – произнес он. В голосе его звучала та же усталость и печаль, какую чувствовал и я, и он тяжело опирался на свою трость, чтобы меньше страдать от подагры. – Что же, это дело кончено. Пойдем. Нам нужно кое-что обсудить.
– Моя матушка…
– Женщины горюют, – прервал он меня, глядя мне в глаза твердо и мрачно. – Это женская работа. А мужчины должны заниматься мужскими делами. И теперь, когда Ромео так нас подвел, ты должен стать моей сильной правой рукой. Ты поступил очень верно, оставив этого мальчишку правосудию герцога: менее рассудительный человек просто убил бы его, но ты проявил благоразумие и таким образом удвоил вину Капулетти. Ты не так безнадежно глуп и импульсивен, как мой сын. – Он положил тяжелую руку мне на плечо: – Пойдем, мальчик. У меня есть план, как можно использовать в своих интересах бесчинство, содеянное Капулетти. Они сегодня замарались в крови, и казна их пуста. Через два дня Джульетта выходит замуж за Париса – тогда, конечно, они изрядно пополнят свою мошну, но до этого им надо расплатиться за завтрашний пир в честь помолвки. Нам нужно побеседовать с зеленщиками, мясниками и торговцами пряностями – все, кто на нашей стороне, должны очень хорошо понимать, что Капулетти должны получить самый плохой товар по самой дорогой цене. – Он улыбнулся и сжал мое плечо. – Глупые игры, глупые игры… но такова наша жизнь. Пойдем со мной.
Я тронулся было с места, но в этот момент из толпы, отдуваясь, выбралась толстая женщина – кормилица Джульетты, я сразу ее узнал. Сзади нее семенил высокий, худой как палка, унылый слуга. Я смотрел на женщину и вдруг с изумлением понял, что она смотрит прямо на меня и вот-вот начнет бранить меня прямо в присутствии дядюшки.
– Прошу меня простить, – быстро сказал я и отвесил ему торопливый поклон. – Я догоню вас.
Он посмотрел на кормилицу, и брови его сошлись вместе, а потом взлетели вверх:
– Кто это сюда идет?
Мне оставалось только солгать:
– Она из дома Орделаффи. Могу я?..
– Славный Меркуцио еще не предан земле, – сказал он и кивнул: – Спроси, что ей нужно. Я хожу медленно, ты сможешь догнать меня, если захочешь.
И он пошел прочь, а за ним потянулись остальные: моя мать, синьора Монтекки и другие женщины, все они столпились вокруг телеги, на которой покоилось тело моей сестры, покрытое голубым плащом Монтекки.
Кормилица смотрела на эту печальную процессию с таким видом, словно только что ее увидела.
– Господь всемогущий, а я ведь помню времена, когда свадьбы были праздником, без всякого кровопролития… Ах, боже мой, бедная невеста, бедная, все так ужасно, так ужасно, но что теперь уж, только молиться, да простит Господь нам все грехи наши…
– Сударыня, – прервал я ее, пожалуй, слишком резко. – Зачем вы меня искали?
Он была кормилицей Джульетты, а значит – она не была мне другом. Я не знал эту девушку – и знать не хотел; если у нее были какие-то просьбы ко мне, идущие вразрез с интересами моей семьи, я не собирался идти у нее на поводу. Я бы просто развернулся и ушел. Пусть Ромео сам объясняет все это своему отцу, если сможет. А я не хотел иметь к этому никакого отношения.
– О, молодой господин, как вы прекрасны! Какие необыкновенные глаза, о… женщины, верно, тонут в них, как в море…
– Сударыня!
Она начала обмахиваться веером и бросила на меня полный достоинства взгляд, а потом наклонилась ближе и зашептала:
– У меня для вас записка, такая маленькая милая штучка, которую мне велено передать вам лично в руки и очень осторожно, чтобы не навлечь…
– Так давайте же! – Я вырвал у нее из пальцев маленький листок бумаги, сложенный треугольником. Он был запечатан сургучной печатью, а когда я сорвал печать и развернул его – никаких имен и подписей на нем не было. И все-таки я знал, кто написал эту записку, и в ушах меня зазвучал тихий знакомый голос:
«Исповедь облегчает душу тому, кто страдает». 
И все, больше ничего.
Я с трудом сглотнул, провел пальцем по строчкам, по четким линиям букв… Это была рука Розалины, от бумаги шел слабый аромат ее духов, а может быть, это мои чувства и фантазия играли со мной.
Я сложил листок и спрятал его, а потом поклонился кормилице, которая яростно обмахивалась веером с весьма оскорбленным видом.
– Я очень признателен вам, – сказал я ей. – Не сердитесь на меня, сударыня, это место слишком опасно для людей… ваших политических пристрастий.
– Если вы имеете в виду Капулетти, синьор, так я и шести шутов Монтекки не дам за одного Капулетти, – с горячностью заявила она, но ей хватило ума все-таки понизить голос и говорить почти шепотом. – Пойдем, Пьетро, домой. У нас есть чем заняться – завтра пир!
И она поплыла прочь, покачивая огромным, обтянутым тканью задом, а тощий Пьетро поплелся вслед за ней. Я же нащупал под камзолом гладкий край бумаги и снова коснулся сломанной сургучной печати.
Исповедь .
Розалина намекала, чтобы я навестил отца Лоренцо, причем срочно – иначе она не стала бы рисковать и посылать с запиской кормилицу Джульетты: старуха слишком много болтала, а это было опасно. Собственные слуги Розалины были преданы ее тете гораздо больше, чем ей самой, как я уже мог убедиться, и она не могла доверять ни одному из них.
«Если ты пойдешь , – шептал мне внутренний голос, та часть меня, которая все еще сохраняла рассудок и удерживала меня от падения в ту бездну, в которую уже сорвался мой кузен, – если ты пойдешь, ты рискуешь жизнью. Нет, хуже – ты рискуешь честью семьи ».
Я рисковал честью своей семьи каждую ночь в течение многих лет, прыгая по крышам Вероны. Но моя бабушка одобряла это, потому что ей доставляло удовольствие видеть, как я унижаю наших врагов. А тут было совсем другое дело – другой риск: речь шла о союзе  с нашими самыми страшными врагами.
С теми, кто только что убил мою сестру.
«Если ты пойдешь , – продолжал все тот же внутренний голос, – возьми с собой кинжал и воткни его ей прямо в грудь, отомсти! Твоей бабушке это понравится, даже если ты потом будешь болтаться на веревке посреди рыночной площади, как тот мальчишка Капулетти ».
И это тоже было правдой: она радовалась бы смерти Розалины, и хлопала бы в ладоши, и смеялась.
Меня затошнило от отвращения.
Я быстро огляделся по сторонам: мой дядюшка уже уходил, тяжело прихрамывая; его охрана и свита суетились вокруг него. Он не будет по мне скучать в ближайшее время. Он оставил мне охрану, четверых наемников, они шли чуть позади меня, когда я направился к собору. Я хотел было отправить их восвояси, но мать была права: наши враги не погнушались начать драку даже в священном месте, а я был один. Если Капулетти захотят повторить свой набег, то они получат более легкую добычу, но с жгучим, очень жгучим соусом: у меня не было настроения играть с ним в игрушки.
Внутри было тихо, спокойно, все навевало мысли о вечности: потолок собора уходил вверх, привычный серый камень Вероны принял форму стройных, уносящихся ввысь колонн, а на самом верху, под куполом, дрожал светлый, прозрачный воздух, цветной от витражей. Пел ребенок, которого все время поправлял терпеливый священник, и этот высокий, прекрасный, невинный голос летел по собору, словно ангел, отражаясь от мраморного пола и стен.
В храме было много молящихся, стоящих на коленях, и я не имел понятия, как мне найти среди них Розалину.
Шаги моих охранников эхом разносились по собору и казались удивительно неуместными в этой священной тишине, поэтому я повернулся к одному из них, который шел по левую руку от меня, – к Паоло, одному из доверенных людей моего дяди, закаленному в боях рубаке.
– Я пойду один, – сказал я ему. – Ждите здесь.
– Ждать? – Он смотрел на меня в замешательстве. – Мы должны идти туда, куда идете вы, молодой господин. Ваш дядя не хочет, чтобы жизни наследника угрожала хоть малейшая опасность.
– Оставайтесь здесь, – повторил я. – И я не буду повторять еще раз. Мой дядюшка не вечно будет главой этой семьи. Подумай хорошенько, стоит ли портить себе будущее.
Паоло приподнял брови и посмотрел на меня долгим взглядом темных глаз, а потом поклонился, слегка насмешливо:
– Как пожелаете, синьор.
– Вы можете воспользоваться моментом и помолиться, – сказал я. – Вам всем точно есть в чем покаяться.
– Разумеется, – согласился он и заложил большие пальцы обеих рук за пояс. – Но мы не можем ждать слишком долго, синьор, если, конечно, вы не собираетесь принять духовный сан.
– Не думаю, – ответил я. – Мне тоже есть в чем исповедаться.
Он засмеялся, слишком громко для такого места, и махнул своим парням, чтобы они выходили из церкви, а я двинулся вперед. Я очень хорошо понимал, что имела в виду моя мать: я действительно был сейчас очень легкой добычей для наемного убийцы. Но почему-то я не чувствовал себя здесь в опасности. Я ощущал в соборе прохладу, покой и какое-то удивительное умиротворение. Остановившись перед прекрасной статуей Мадонны, я на миг замер от восхищения ее совершенством, а потом перекрестился и опустился на колени.
Вероника была мертва. Ее смерть была ужасной, жестокой – и такой бессмысленной. И ее убийца тоже умер – и его смерть тоже была совершенно бессмысленной.
Проклятие на оба ваши дома. 
Так кричал Меркуцио – и он был прав.
Я склонил голову и начал молиться, очень искренне, за душу моей покойной сестры. Я не любил ее так, как должен любить брат, а она не была хорошей сестрой, такой, какой я хотел видеть, но она все же не заслуживала смерти от руки какого-то молокососа.
Я молился о том, чтобы это прекратилось.
И как будто в ответ мне на мраморный пол возле меня опустилась на колени фигура в темной накидке и, перекрестившись, склонила голову. Я узнал этот аромат сразу – запах теплого воска и цветов, и жадно вдыхал его, как тонущий человек хватает ртом последний глоток воздуха. Я начал поворачивать голову к ней, но ее рука легла на мои скрещенные для молитвы ладони.
– Нет, – прошептала Розалина, – ради всего святого, оставайтесь на месте. Нас могут увидеть.
Ее быстрое прикосновение было мимолетным, и когда ее пальцы соскользнули с моих, я сразу почувствовал пустоту и холод.
– Моя сестра умерла, – прошептал я. Я и сам не понимал, зачем говорю это – тем более что она наверняка уже знала об этом. Но почему-то я чувствовал потребность сказать. – И я не смог это остановить.
– Я знаю. – Ее голос был нежным, теплым и грустным: в нем было все то, что я так хотел найти в своей семье, но больше уже не пытался искать. – Бенволио, мне очень жаль. Моего юного кузена тоже казнили за ее убийство. Тибальт был его кумиром, а мальчик стал его послушным последователем. Дети убивают детей, просто так, из пустой и беспричинной ненависти.
Я слышал муку в ее голосе – и чувствовал то же самое. Почему же только мы двое единственные из всех видели бессмысленность происходящего?
Я прочистил горло, сглотнув внезапно появившийся комок, и прошептал:
– Зачем вы меня позвали?
Темный капюшон чуть повернулся в мою сторону, приоткрыв бледную щеку и прекрасный темный глаз.
– Чтобы сказать вам, что в этом есть что-то неестественное, – проговорила она.
– Ненависть – это абсолютно естественная вещь для мужчин.
– Нет, – продолжила она. – Не ненависть. Происходит нечто ужасное, и я уверена, что это ненависть, которая притворяется любовью. Джульетта всегда была тихой, послушной девочкой, она не жаловалась на судьбу и всегда делала так, как говорили ей родители. Она не возражала против брака с графом Парисом, когда ее отец впервые заговорил об этом несколько месяцев назад, и она казалась довольной своей удачей – тем, что она выйдет за такого прекрасного и достойного человека, как он.
– А потом она полюбила Ромео.
– Это НЕ любовь, – ответила Розалина, и в ее голосе было что-то столь мрачное и темное, что я почувствовал трепет в груди. – Она едва знала вашего кузена – и все-таки отказалась ради него от всего: от своего наследства, от своей жизни . Она выходит замуж за Париса в четверг, вы знаете? И начнет свою супружескую жизнь в ужасном грехе. Или еще хуже – она сбежит с Ромео и тем самым ввергнет нашу семью в хаос. Ничего хорошего из этого не выйдет. Это конец, крушение.
Мне оставалось только согласиться: я и хотел бы думать, что чувство моего кузена к ней восхитительно и достойно, но на самом деле я не мог не понимать, что оно мучает его столь же сильно, сколь и доставляет удовольствия.
– Это не любовь, это что-то другое, – продолжала Розалина. – Если бы это не звучало слишком безумно и напыщенно, я бы сказала, что во всем этом чувствуется какое-то темное колдовство. Черная магия.
Мне вдруг показалось, что в соборе наступила абсолютная тишина – ни единого звука, даже звенящее пение ребенка исчезло, я слышал только, как стучит кровь у меня в ушах. Меркуцио говорил об этом перед самой смертью… и ведьма – она тоже толковала о каком-то проклятье. «Любовь – это проклятье, Бен, любовь – это проклятье. Ты понимаешь?» Он так ждал, что я пойму его, – а я не понял, хотя думал, что понимаю.
– Меркуцио… – пробормотал я и резко вскочил. Розалина испуганно охнула и рукой сделала мне знак успокоиться. Я принял снова подобающую позу, сложив пальцы вместе.
– Меркуцио пытался предупредить нас. «Проклятие на оба ваши дома» – так он сказал.
– То есть на Монтекки и Капулетти сразу, – уточнила она.
Пришло время признаний: теперь это не могло повредить моей сестре, которая должна была ныне предстать перед иным, высшим судом.
– Вы знаете, что он считал вас виновницей смерти своего друга?
– Я знаю, но я здесь совершенно ни при чем. Конечно, я знала о них. Но никому ничего не говорила. – Ее голос упал до шепота, и мне пришлось приблизиться, чтобы расслышать: – Это ваша сестра. Я не хотела, чтобы вы узнали, что это сделала она – просто из злого умысла. Мне не хотелось, чтобы вы думали о ней плохо.
– Я давно знаю, – ответил я. – Она сама мне сказала. И еще она хвасталась мне, что специально сделала так, чтобы все думали на вас.
Мне пришлось снова сглотнуть – дурацкий ком так и стоял поперек горла.
Розалина слегка покачала головой, хотя я затруднился бы сказать, был ли это жест несогласия или печали.
– Она была совсем ребенком, – сказала она. – А детям свойственны беспечность и жестокость.
Веронику можно было назвать по-разному, но беспечной она точно не была. Но у меня не было сейчас желания спорить.
– Как это может нам помочь?
Розалина на мгновенье задумалась, а потом снова зашептала:
– Если кто-то наложил проклятие на виновную сторону, но при этом думал, что виновны Капулетти, а на самом деле виновны были Монтекки…
– …Значит, проклятие пало на оба дома, – подхватил я. – О боже, Меркуцио…
Он пытался предупредить меня. Находясь при смерти, он понял, что ошибался, и пытался признаться мне во всем – а я не понял.
– Но для того, чтобы наложить проклятие, нужно немножко больше, чем просто ненависть. Нужно…
– Нужна ведьма, – прошептала она в ответ. – А кормилица Джульетты сегодня как раз болтала что-то о том, что в Вероне поселилась одна такая ведьма и занимается колдовством. Молодая, миловидная ведьма, только недавно приехавшая в город. Мы должны отыскать ее, Бенволио, мы должны удостовериться, что проклятие снято.
– Я знаю ее, – признался я, перекрестился и поднялся на ноги. – Если это проклятие – оно будет снято. Обещаю.
Ее рука легко обвилась вокруг моей лодыжки, и я замер, не дыша и чувствуя, как предательски слабеют ноги. Было во всем этом что-то языческое, дикое – особенно когда на тебя смотрели прекрасные глаза Пречистой Девы.
– Осторожнее, – прошептала Розалина и отпустила меня. – Будьте очень осторожны, мой Принц Теней.
– И вы, – сказал я и повернулся.
Очень вовремя. Потому что именно таким образом я избежал ножа, который был направлен прямо мне в спину. Я сразу догадался, что это был нож Капулетти, хотя человек, который держал его в руке, был одет очень просто. Нож был острый, двойной закалки и даже на первый взгляд гораздо более дорогой, чем пристало нападавшему.
А незадачливый убийца отпрыгнул, потерял равновесие и, удивленный тем, что я избежал удара, бросился бежать. Я одним прыжком нагнал его, ударил его сзади под колени и бросил лицом вниз на мраморный пол, вырвав нож из его руки. Я придавил его коленями к полу и схватил за волосы, готовясь перерезать ему горло его же ножом, но…
…но сильная женская рука легла на мою руку, сжимавшую нож.
– Нет, – произнесла Розалина. – Не здесь. Не сейчас, умоляю вас. Здесь не место.
– Но он не был так деликатен и…
– Я боюсь за вашу душу, а не за его, – сказала она и быстро пошла прочь в сторону часовни Маззини.
Вся эта суматоха привлекла внимание моих охранников, которые, расталкивая прихожан, уже спешили к нам большими и, пожалуй, слишком шумными для подобного места шагами.
Я колебался довольно долго, а потом поднялся. Мне все еще хотелось убить его, причем жестоко, но я только передал нож Паоло, который тут же приторочил его к своему поясу.
– Это подарок, – произнес я и улыбнулся деланой улыбкой. – Капулетти прислали нам подарок.
– Ага, они очень щедры, – кивнул Паоло и рывком поставил убийцу на ноги: это оказался пожилой, тщедушный человек, который трясся от страха. Паоло встряхнул его, как терьер пойманную крысу: – И что с ним делать теперь?
– Отпустите его, – велел я.
– Отпустить?!
Я смотрел на Паоло в упор, и он в конце концов ухмыльнулся и разжал руки. Старик помчался прочь, натыкаясь на колонны и держась за них, чтобы не упасть, и выскочил за дверь, в пыльный, умирающий солнечный свет.
– Не могу понять, синьор: вы либо очень глупы, либо очень храбры, – сказал Паоло. – Но сдается мне, что вы мне нравитесь.
– Нет никакого проку в убийстве бедного крестьянина, который теперь даже не получит денег за мое убийство, – объяснил я. – Моя цель находится куда выше.
Его ухмылка стала шире и превратилась в дьявольский оскал, он хлопнул ладонью по спине одного из наемников.
– Я ваш человек, синьор! – сказал он, и остальные повторили это за ним, их грубые голоса звучали слишком громко в благоговейной тишине собора. Священник, который готовил алтарь для мессы, повернулся и бросил на нас недовольный взгляд, и я быстро увел своих людей в сумерки, окутавшие Верону.

Найти ведьму не представлялось мне сложной задачей: я, правда, не очень-то помнил свой путь с Меркуцио на руках, но Паоло принес факел и разгонял им сгущающуюся тьму, и в свете его я мог видеть ужасные кровавые следы, которые оставил за собой Меркуцио.
Эти кровавые следы привели меня прямо к ее двери.
Дверь ничем не отличалась от других дверей на этих узких улочках – сделанная из добротного, крепкого дерева, кое-где окованная железом. Паоло забарабанил в нее кулаками, и я, честно говоря, не ожидал, что она откроется… но она открылась, и на пороге возник… о нет, совсем не ведьма: на пороге возник не кто иной, как брат Лоренцо собственной персоной…
Он, казалось, был удивлен не меньше, чем я, щеки у него вспыхнули горячим румянцем, и он поспешно отвернулся.
– Молодой господин Бенволио, – сказал монах, пряча руки в рукава и принимая вид святоши. – Я думал, вы сейчас вместе со своей семьей оплакиваете потерю.
– Моя семья подождет, – проговорил я и протиснулся мимо него в узкий проход. Да, здесь была и кровать, сейчас уже с нее сняли окровавленную простыню и матрас, и сухие травы, которые свешивались длинными лентами с потолка и наполняли всю комнату густым, душным ароматом. И еще здесь пахло смертью. Незримый дух Меркуцио парил здесь.
– Где она?
– Где кто?
– Ведьма, – отрезал я и вытащил кинжал. Я не угрожал ему, я только держал его в руке. Но монах быстро взглянул мне в лицо, освещенное пламенем единственной горящей свечи. – Я все равно найду ее.
– Ведьма? Ну что вы, синьор, она вовсе не ведьма, а просто женщина, которая знает толк в травах и лекарствах, недавно приехала к нам в город, чтобы разобраться в смерти кузена…
Я повернул кинжал таким образом, чтобы свет от свечи отразился в нем серебряной линией. Монах посмотрел на него нервным взглядом, потом снова перевел взгляд на меня.
– Подумайте как следует, святой отец. Сегодня и так было слишком много смертей. Мне не хотелось бы увеличивать их количество.
Он облизнул губы и попятился к двери, но Паоло встал перед ней, преградив ему путь.
– Вы осмеливаетесь угрожать мне, молодой человек?
– Где она?
– В Писании сказано, что месть – дело Господа…
– Иногда людям приходится брать на себя обязанности Господа. Где она? – я схватил его за край его рясы и притянул к себе. Кинжал я не поднимал, так что у моей бессмертной души еще оставался шанс, пусть и маленький, на спасение. – Говорите, святой отец, или мне придется развязать вам язык другими способами.
– Я здесь, – раздался тихий голос, и из маленького, скрытого за развешанной одеждой алькова вышла сама ведьма. – Я здесь, синьор, пожалуйста, не трогайте его.
Она была ниже ростом, чем я помнил, и гораздо смелее. Ей пришлось задрать подбородок кверху, чтобы дерзко ответить на мой взгляд. И она сейчас была похожа не на ведьму, а скорее на святую, готовую к мукам, подумал я про себя.
Я отпустил монаха, но нож все-таки держал наготове. Ведьмы – непредсказуемые существа: конечно, если она захочет меня убить, она вполне может сделать это на расстоянии, силой магии, а потом просто исчезнет в облаке дыма – по крайней мере, так говорят. Впрочем, я не думал, что она так уж могущественна.
Она подняла пустые руки и медленно села на низкий стул, сложив руки на коленях. Выглядела она сейчас намного старше Розалины и намного более хрупкой – настолько, что, казалось, любой сильный порыв ветра мог бы сломать ее и она рассыпалась бы на отдельные косточки. И при этом я ведь помнил, что у нее хватало сил держать и переворачивать довольно крупного и тяжелого Меркуцио, когда она промывала ему раны.
Я внимательно смотрел на ее лицо, умное и усталое.
– Я ждала, что вы вернетесь, – начала она. – Я думала, что вы давно все знаете.
– Слишком много событий, – ответил я. – Моего друга убили, моего кузена выслали из города, мою сестру убили прямо на пороге церкви в день ее свадьбы… У меня не было времени подумать о вас. А сегодня я вдруг вспомнил, что «любовь – это проклятие»…
Она вздрогнула, сплела пальцы рук, лежащих на коленях, но не отвела взгляд. И даже, кажется, еще чуть выше подняла подбородок.
– Она может быть проклятием, если ее воспринимать таким образом, – ответила она. – Для Меркуцио это было ясно как день. Иногда любовь не приносит ничего, кроме боли, – но в этом виновата не сама любовь, а тот, кто любит, мы сами. Он знал это. Он ненавидел всех тех, кто стоял там и бездействовал, – но он не хотел проклинать вас лично. Только виновных.
Я вдруг понял, что инстинктивно верчу кинжал в руках – вероятно, для того, чтобы удержаться от искушения и не всадить его ей в горло.
– Расскажи мне все, – потребовал я.
В комнате больше не было стульев, только незастеленная кровать с плетеным днищем, но я отбросил брезгливость и взгромоздился на это ненадежное сооружение. Ведьма посмотрела на меня, затем на отца Лоренцо, а потом склонила голову.
– Святой отец тут ни при чем, – сказала она. – Он пришел сюда за травами и настойками, в этом нет ничего греховного. Может быть, вы позволите ему уйти?
– Нет, – отрезал я, чем сильно огорчил монаха, который уже воспрял было духом. – Мне нужно, чтобы он тоже слышал. А теперь – признавайся во всем, ведьма. Расскажи мне о вашем сговоре с Меркуцио.
Она облизала губы и начала тихим голосом – таким тихим, что мне пришлось наклониться, чтобы расслышать ее.
– Смерть моего кузена его сломила, – сказала она. – Он всегда верил… верил, что каким-то образом им удастся быть вместе. И когда случилось то, что случилось, когда моего кузена так жестоко убили у него на глазах… дух вашего друга был сломлен, вера была сломлена, синьор, – и это можно понять. Ведь он умолял . Он умолял своего отца о пощаде, но… его не послушали. Как же мог он не чувствовать ненависти?
– К отцу – конечно. К тем, кто накидывал веревку на шею бедного парня, – возможно. Но почему мы ?!
– Ненавидеть своего отца – это большой грех, – вмешался неожиданно брат Лоренцо. – И Меркуцио пытался простить его, оправдать, как и положено любящему сыну. Возможно, он просто не мог проклясть его.
– Очень жаль, – заметил я. – Потому что никто больше его отца этого не заслуживал, – я сверлил женщину немигающим взглядом. – Продолжай.
– Он… он думал, что это виноваты Капулетти, синьор, а Капулетти – это ваши кровные враги. Он хотел отомстить им.
– Но почему же он говорил «на оба ваши дома»?!
– Потому что… – женщина колебалась, потом покачала головой. – Потому что мы накладывали проклятие на Капулетти, но при этом говорили: «дом того, кто предал нас». Так что если это были не Капулетти, кто-то другой…
– …Тогда проклятие падает на нас обоих, – закончил я и сцепил похолодевшие пальцы.
Какая нелепая путаница, и сколько она принесла боли и страданий!
– Как отменить действие проклятия?
– Отменить, синьор? – Она, казалось, была поражена и испугана этим вопросом.
– Да, отменить, чтобы больше не было смертей из-за него, совсем отменить! – Я схватил ее за плечи и заставил взглянуть мне в глаза: она вздрогнула, а я вспомнил, что они у меня непривычного для большинства цвета. Впрочем, все равно – я ведь и сам был на волосок от гибели из-за этого проклятия. – Как это сделать?!
– Если я скажу вам… тогда вы будете знать, как наложить проклятие на меня, – сказала она еле слышно.
Брат Лоренцо побледнел и перекрестился – теперь он наконец отчетливо понял, что связался с настоящей ведьмой.
– Вы должны поклясться, что не будете наказывать меня за это. Я делала только то, о чем просил Меркуцио.
Я уже терял терпение, у меня руки чесались выбить из нее все силой. Женщина, должно быть, увидела это на моем лице, потому что вздрогнула и зачастила:
– Оно складывается из трех частей, и каждую нужно уничтожить отдельно.
– Какие еще три части?
– Вера, разум, плоть, – проговорила ведьма и огляделась по сторонам. – Вы видели ту часть, что символизирует собой плоть, – я сама ее рисовала.
Те письмена чернилами, что я мельком видел на груди Меркуцио.
– Буквы на коже, – уточнил я, и она кивнула. – Его смерть отменила их действие?
– Да. Эта линия уже пресечена.
– А остальные?
– Синьор, пожалуйста…
На этот раз я угрожающе выставил кинжал вперед:
– Спрашиваю последний раз: что насчет остальных? Вера и разум?
– Про разум… он писал сам, своей собственной рукой, – ответила она очень тихо. – А вера… она на четках. На четках моего кузена, которые Меркуцио забрал из его могилы.
– Как это?! – Брат Лоренцо, казалось, был потрясен этим фактом. – Я сам хоронил мальчика, и четки были у него в руке… – Он побледнел еще больше и снова перекрестился. – Боже милосердный, неужели Меркуцио осквернил могилу?!
– Он просто раскопал могилу и взял четки, – сказала она. – А потом закопал ее снова, с любовью. Это не осквернение, святой отец…
– А как же это еще называется?! – возразил тот.
А я не мог отделаться от мысли о том, как Меркуцио крадется в лунном свете к могиле своего друга и раскапывает ее… не боясь отравиться трупным ядом от разлагающегося тела… Я даже представить себе не мог, что горе его и ненависть были настолько сильны… настолько  сильны.
– Четки, – повторил я. – И где они теперь? И что на них было написано?
Она покачала головой:
– Он не говорил мне, синьор. Я только научила его. А где эта вещь теперь – я не знаю… но скорее всего четки находятся в руках Капулетти – думаю, он хотел бы этого.
У Розалины… если он поверил в болтовню Вероники о виновности Розалины… Хотя нет: скорее это была Джульетта, которая, казалось, вся находилась во власти своей страсти – или темных чар. Джульетта, которая, казалось, неудержимо стремилась к собственной погибели.
– Больше ты ничего не знаешь?
– Ничего.
– Поклянись! – Я поднес кинжал к самому ее лицу, но она даже не моргнула. – Поклянись своей загубленной душой, ведьма.
– Моя душа вовсе не загублена, но я клянусь своей бессмертной душой перед Богом и его ангелами, – сказала она. – Я больше ничего не знаю – только то, что рассказала. Если бы я могла остановить это – я бы остановила. Меркуцио больше нет – а месть его все еще действует. И его кровь тому подтверждение для меня. – Она вдруг улыбнулась сквозь слезы. – Он не был плохим человеком, вы знаете.
– Он был отчаявшимся человеком. А еще он был моим братом и другом. И не тебе рассказывать мне о том, что он был хорошим человеком, потому что я любил его, – ответил я. – А тебе не стоило толкать его в эту пучину греха и ужаса. Ты погубила его душу.
– Нет, это сделали убийцы, – возразила она. – И не только синьор Орделаффи. Но и вы, Бенволио, на ваших руках немало крови.
– Меньше, чем ты думаешь, – сказал я. – И никогда я не убивал никого иначе, как в честном бою и рискуя своей собственной жизнью. Я не такой, как отец Меркуцио.
– Но вы не остановили его, – не уступала она и встретила мой взгляд дерзко горящими глазами. – Вы стояли и смотрели, как умирает мой брат, а душа Меркуцио раскалывается на части.
Мне нечего было ответить на это, ничего умного в голову не приходило. Я убрал кинжал в ножны и кивнул Паоло.
Тот выхватил рапиру.
– Я убью эту ведьму вместо вас, синьор! – воскликнул он.
– Нет!
Он не отступал, поэтому мне пришлось встать между ним и ведьмой и тоже выхватить меч. Комната была темная, а потолок такой низкий, что я стукнулся головой о балку.
– Предоставьте Церкви разбираться с ней. Или герцогу. Но я не хочу, чтобы ее кровь была на наших руках! Кто знает, какое проклятье она может наложить на того, кто причинит ей вред.
Этот аргумент заставил его остановиться, и, хмурясь, он кивнул и вышел из комнаты. Я пошел вслед за ним, распахнул низкую дверь и увидел, что за мной спешит брат Лоренцо с выражением крайней обеспокоенности на лице.
– Это было правильно, юный господин, очень правильно! – забормотал монах. – Я же не знал, что она ведьма, что она занимается черной магией, я же пришел к ней просто за снадобьем… да-да, очень мудро вы поступили, что решили предоставить возможность наказать ее властям или Церкви… я же понятия не имел… и свидетелем я бы не смог быть, вы же понимаете…
– Зачем вы пришли сюда? – спросил я. Он выглядел очевидно виноватым и напуганным – смертельно напуганным. – За каким таким снадобьем вы сюда явились?
– Ничего, синьор… ничего особенного. Просто настойка, такой, знаете, ликер…
– Ликер можно найти где угодно, – перебил я его. – Что за снадобье и для чего оно нужно?
– Бенволио, я не могу говорить… – Он затряс головой, но затем, под тяжелыми взглядами и выразительным молчанием моих охранников, все же заговорил: – Если выпить этот ликер – то становишься словно мертвый: кровь перестает течь по венам, кожа холодна как мрамор, и пульс не прощупывается… дыхание не чувствуется, губы синеют, а щеки становятся мертвенно-бледными, и глаза останавливаются и тускнеют, как у мертвеца…
– То есть вы хотите сказать – это подобно смерти, – заключил я, и он закивал, пряча подбородок как можно ниже в воротник своей рясы. – И как долго длится действие этого зелья?
– До сорока двух часов, – сказал он. – Очень похоже. И никаких побочных эффектов: просыпаешься, как будто просто хорошо выспался…
Он весь взмок от угрызений совести и стараний выставить себя невинной овечкой, как часто случается с глупцами и негодяями. Что ж, ведьма допустила ошибку.
– И кто должен был принять это снадобье, а?
– Ах, синьор, я не могу сказать, это большая тайна – и она не моя.
Я потерял терпение.
– Тогда дайте мне эту склянку немедленно, и я разобью ее прямо здесь, на этой улице, где она никому не причинит никакого вреда!
Сильно побледнев, он произнес:
– Но я уже отдал ее той, кто ее выпьет, молодой господин… и во имя любви к Господу и к вашему кузену – не вмешивайтесь, вы не должны…
Теперь я понимал, что происходит.
Уже опустилась ночь, темная ночь, и было поздно – совсем поздно. Из его слов мне стало понятно, что Джульетта Капулетти уже получила в руки это колдовское зелье – безопасное, как он утверждал, – и, скорее всего, уже выпила его. Зачем? Чтобы избежать надвигающейся свадьбы с графом Парисом, разумеется. Она собиралась притвориться мертвой, а потом сбежать к моему кузену.
И это даже был не глупый план. Он был опасным, да, и он сделал бы и Ромео, и Джульетту проклинаемыми изгоями в их собственных семьях, но они таким образом могли бы сбежать, быть вместе и остаться в живых…
Если бы не слова Меркуцио. Потому что если проклятие действительно работает – все не может быть так просто.
– Поздно пытаться предотвратить это, – сказал монах, поднимая свое бледное, словно луна, лицо. – Яд уже выпит. Завтра ее придут будить, чтобы одеть к свадьбе, и найдут в постели бездыханное тело. И отнесут ее с рыданиями и молитвами в фамильный склеп. Не будет никакого греха или позора – ни для графа Париса, ни для Капулетти, а несчастные влюбленные смогут воссоединиться и быть счастливы, несмотря на противостояние их враждующих семей.
– А как же Ромео? Что, если он услышит о ее смерти? Я же хорошо знаю своего кузена – ничего хорошего не будет, святой отец!..
– Я велел послать в Мантую весточку для господина Ромео, в которой описал весь план. Ему надо только подождать – недолго! – пока его возлюбленная пробудится от летаргического сна. Потом я помогу ему привести ее в чувство, когда она проснется в склепе. – Он смотрел на меня с печальной решимостью. – Синьор, конечно, лучше бы мне не участвовать в подобных вещах, но вы же понимаете, как это бывает – когда события катятся, словно снежный ком. Я боялся – нет, я просто знал! – что юная Джульетта покончит с собой, неважно каким способом, чтобы избежать супружества с графом Парисом. Что, по-вашему, мне оставалось делать – просто смотреть, как она собирается убить себя и тем самым совершить самый страшный из смертных грехов? Или все-таки помочь ей воссоединиться с настоящей любовью…
– Это не настоящая любовь, – сказал я мрачно. – Вы же слышали ведьму.
– Но, синьор… если Меркуцио считал Розалину виновницей всех несчастий – почему же тогда он наслал проклятие на ее бедную, невинную кузину? При чем тут Джульетта?
Это был превосходный вопрос, он и мне не давал покоя… Но я видел Ромео – видел, как он страдает, видел, что эта страсть противоестественна для него, не склонного к навязчивым идеям. И я не верил, что Джульетта найдет свое счастье в этой так называемой «любви». Это все было похоже на болезнь, в которой они оба должны были сгореть дотла.
Но монах еще не закончил. Он откашлялся и продолжил:
– Возможно, с моей стороны будет нетактично говорить об этом, но… славная Розалина тоже передавала мне записки и ее поведение тоже внушает мне серьезные опасения, мой дорогой молодой умник. Я очень опасаюсь, не является ли и это следствием проклятия любви и не коснется ли оно непосредственно вас .
Я рассмеялся в голос. Не смог удержаться – настолько нелепо это звучало.
– Я не Ромео, чтобы упасть в объятия девушки, быть с которой у меня нет ни единого шанса…
Но как только я сказал это – я сразу подумал, что ведь на самом деле так оно и есть. Я влюбился в Розалину в тот вечер, когда Принц Теней впервые посетил ее покои, чтобы отомстить Тибальту… но нет. То, что было между нами, не было никаким проклятием или наваждением – наоборот, это чувство росло медленно, осторожно и даже сейчас, как бы больно мне ни было, я уходил от нее прочь, понимая, что между нами ничего не может быть, и делая вид, что сердце мое не разбито на мелкие кусочки.
А разве проклятие позволило бы мне оторваться от нее?
Брат Лоренцо поклонился слегка, словно не желая спорить, и сказал:
– Все будет хорошо, юный Монтекки. Всего два дня – и влюбленные воссоединятся и уедут куда-нибудь в безопасное место. И тогда… все хорошо, что хорошо кончается.
Меня мучило ужасное предчувствие, но я тоже вежливо поклонился в ответ, отпуская его. О ведьме я не беспокоился: я знал, что она рассказала мне все, что могла, и по выражению ее глаз слишком хорошо понял, что ее не будет в городе уже на рассвете. Мы, по всей видимости, избавились от нее навсегда.
Но если проклятие, в которое так верил Меркуцио, было настоящим…
…если так – тогда мне надо было как можно быстрее отыскать две вещи, чтобы отменить его: четки и что-то еще, нечто тайное, где он своей рукой написал слова проклятия.
Я поспешно вернулся к себе в дом, где моя мать оплакивала потерянную дочь, а дядя – ее потерянное приданое… а я – я просто горевал. А потом я упал на постель и уснул крепким сном без сновидений до самого утра.

А утром Верона проснулась от громких стенаний в доме Капулетти – ибо Джульетта была мертва.
Печальные подробности происшедшего не стали для меня потрясением – все было точно так, как предсказывал брат Лоренцо: вечером девушка спокойно отправилась в свою постель, а на рассвете толстая кормилица обнаружила ее окоченевшей – рядом валялся флакон от яда. А больше я ничего и не мог узнать, потому что вместе с дядюшкой занимался неотложными делами, связанными с похоронами сестры, а еще надо было рассчитаться со всеми охранниками, наемниками и союзниками, которые служили нам верой и правдой. Меркуцио похоронили быстро, без особых церемоний – возможно, даже слишком поспешно и скромно. Его вдова покинула Верону тем же утром: ее отослали к ее семье с солидным куском богатства Орделаффи в сундуках и тюках.
В вечерних сумерках, когда Капулетти, подобно нам, вместо свадебного пира поспешно готовились к похоронам, я вместе со всем свои семейством направлялся по улице, ведущей за черту города, к фамильному склепу Монтекки, который находился на городском кладбище. Как брат Вероники, я шел впереди процессии, держа на плечах угол носилок, на которых покоилось ее укутанное в шелковый саван тело. Мне было жарко и душно в традиционном черном костюме и в маске, как и другим мужчинам, которые несли ее на плечах, в то время как остальные освещали нам путь факелами. Даже веронский герцог был в маске и сутулился, взяв на себя часть ее небольшого веса, – этим он продемонстрировал свою печаль по поводу ее столь безвременной и бессмысленной кончины. Это был, несомненно, политический жест, и мой дядя мог бы ликовать и праздновать, если бы обстоятельства этой победы не были такими печальными.
Женщинам Монтекки не позволили присоединиться к процессии, даже на расстоянии, они все остались дома, во дворце, плакать и горевать без свидетелей. Я считал, что это правильно, учитывая обстоятельства: мы все еще опасались мести Капулетти.
Мы положили тело моей сестры на каменное ложе в усыпальнице. Через месяц или два, когда тело ее окончательно разложится, придут служители и захоронят ее кости под каменной плитой с ее именем, и там она будет спать вечным сном, пока Господь не призовет всех на Страшный суд.
Хотя внутри склеп был украшен прекрасными фресками, я их почти не замечал: слишком сильно чувствовалось здесь дыхание смерти, все эти золотые листья и ангелы казались здесь лишними и неуместными. Тело Вероники было плотно завернуто в саван из очень дорогого, белого, прекрасного шелка; открытым оставался только небольшой квадрат ее лица – глаза, нос и рот, – и ее кожа была белее савана.
– Мы все предстанем перед Господом рано или поздно, всем нам отвечать за свои грехи перед Ним, – сказал герцог, вставая рядом со мной и глядя на Веронику. – Пойдем, Бенволио: она теперь в руках ангелов.
Какой маленькой она теперь казалась! Смерть лишила ее той жизненной силы, с которой она прокладывала себе дорогу в будущее, и какой бы жестокой ни была эта сила – сейчас мне не хватало ее огня. Мы не пылали братской любовью друг к другу, но все-таки родная кровь есть родная кровь.
И эта кровь теперь навечно холоднее льда.
Я перекрестился и вышел из склепа. Оказавшись снаружи, я судорожно вдохнул всей грудью прохладный ночной воздух и сорвал с лица маску, словно она жгла мне кожу. Запах склепа – затхлый, душный запах смерти, – казалось, въелся в складки моего плаща, и его я тоже стянул, хотя этикет и требовал от меня оставаться в плаще до конца церемонии. Я уже протянул было руку, чтобы, по привычке, отдать его Бальтазару, но вспомнил, что сам отправил своего слугу в Мантую, с Ромео. Хотел бы я знать, рассказал ли кто-нибудь Ромео о побоище и о гибели Вероники. А еще я невольно задумался о том, насколько эти известия взволновали Ромео, который не мог, казалось, думать ни о чем, кроме своей любви к Джульетте.
Герцог похлопал меня по спине.
– Что ж, твоя сестра похоронена с подобающими почестями, – сказал он. – Она умерла невинной, и Бог примет ее душу и проведет ее в рай.
И он быстро отошел туда, где стояли мой дядя и другие знатные, богатые горожане. Капулетти среди них, разумеется, не было.
А вот синьор Орделаффи был.
Я направился к нему. Он выглядел сейчас старше, чем я его помнил, и каким-то усталым. При виде меня он натянул на лицо улыбку и приветствовал меня дружеским кивком.
– Бенволио, – произнес он. – Примите мои соболезнования по поводу смерти вашей сестры.
– А вы – мои, по поводу смерти вашего сына, – ответил я. Глаза его забегали, но он кивнул. – Прошу простить что я отсутствовал на его погребении, но я не знал, когда были назначены похороны. Обязательно приду на его могилу.
– У вас своего горя хватает – с изгнанием Ромео и безвременной кончиной сестры, – возразил он, и это звучало вроде бы правильно, но было в его интонации что-то фальшивое и неискреннее. Он не хотел видеть друзей Меркуцио, не хотел вспоминать о том, как мы любили его. – Он теперь в руках Господа.
– Я понимаю, что сейчас не слишком подходящий момент, синьор, но… я оставил у Меркуцио кое-какие вещи, которые теперь хотел бы забрать, – сказал я. – Могу я прийти и поискать их?
– Что, сегодня? – спросил он и нахмурился. – Что ж, я полагаю, нет никаких причин откладывать. Я уже, правда, раздал кое-какие его вещи нищим, а кое-что отнес в храм. Если то, что вы ищете, было среди этих вещей – тогда вам придется обратиться к епископу.
Я поблагодарил его, подошел к дяде и сообщил ему, что пойду с синьором Орделаффи в его дом, а оттуда его люди проводят меня домой. Он нетерпеливо кивнул и продолжил негромкий, но весьма горячий спор с престарелым женихом Вероники о возвращении ее приданого. Пять тысяч флоринов задатка. Моего дядю сейчас совершенно не волновало, что я буду делать.
Дворец Орделаффи уступал размерами дворцу Монтекки, но при этом был скорее похож на крепость: окна, которые выходили на улицу, находились выше и закрывались прочными ставнями, которые служили скорее для защиты, чем для красоты – не так уж давно благородные кланы Вероны истребляли друг друга при помощи луков, стрел и кипящего масла. Теперь мы стали гуманнее, но осторожности не утратили.
Внутри дворец сильно изменился по сравнению с тем, каким я его помнил. Я бывал здесь редко – и всегда вместе с Меркуцио. Последний раз это было, должно быть, года два тому назад. Поэтому я с удивлением воззрился на голые стены, на которых раньше висели дорогие гобелены, защищавшие покои от ночного холода. Портреты по-прежнему висели на стенах, но позолоченные рамы, я заметил, исчезли, равно как и дорогие канделябры и тарелки.
Дворец казался меньше и беднее, чем раньше. Я проследовал за синьором Орделаффи вниз по лестнице, через коридор, в мужскую половину дома. Покои Меркуцио были заперты, и синьор кликнул слугу, чтобы тот открыл комнаты ключом на моих глазах.
Здесь тоже все изменилось. Вся обстановка исчезла – вероятно, отдали бедным, а еще вероятнее – продали, чтобы расплатиться с вдовой. Жалкая кучка личных вещей Меркуцио лежала на видавшем виды ковре. Я бросил мимолетный взгляд в сторону тайной двери, за которой Меркуцио хранил вещи, украденные мной во время моих ночных приключений, – она была по-прежнему закрыта.
Синьор Орделаффи закрыл за собой дверь, и мы остались с ним наедине. Я медленно повернулся к нему и увидел, как потемнело его осунувшееся лицо.
– Вы знали обо всем, – сказал он. – Обо всех его… похождениях. И вы покрывали его, Бенволио, так что и ваша вина есть в том, как сложилась его судьба. Вы виноваты, и этот его дружок, Принц Теней ! – Голос Орделаффи теперь был полон отвращения. – Мой сын якшался с ворами и к тому же имел… богопротивные связи с этим отступником. Не пытайтесь убедить меня, что вы ничего не знали об этом. Я нашел золото, которое он прятал в дорожном сундуке: мой сын якшался с преступниками и сам был преступником!
Это золото было не мое – оно принадлежало Меркуцио. Я ничего не сказал в ответ, предпочтя выждать время. Глаза синьора Орделаффи были красными и опухшими, но какие чувства были тому виной – горе или гнев, – я затруднялся определить.
– Вы ведь хорошо его знали, – продолжал он. – Почему он так мучил меня? Я его побил, как и должен был поступить, чтобы наставить его на путь истинный, но он стал только еще упрямее и скрытнее, чем раньше. Почему он не мог быть… быть… не мог быть… – Его руки как будто искали и никак не могли найти подходящее слово.
Я нашел это слово вместо него.
– Быть таким сыном, каким бы вы хотели его видеть?
– Да.
– Потому что он был таким, каким создал его Господь, – ответил я. – Все ваши побои и наказания не могли переделать его и заставить его перестать быть самим собой. Он любил вас, синьор, но вы разбили ему сердце. То, чем он стал после… он не был таким, каким бы вы хотели его видеть, но он уже не был и самим собой. И это его превращение принесло много горя. – Я был зол, но спокоен и рассудителен: Орделаффи сейчас не был похож на того ревущего гиганта, которого я видел во время казни. – Добавлю только одно, о чем не могу умолчать: ваш сын не был вором.
– Он был другом и сообщником вора – трусливого негодяя, который сбил моего сына с правильного пути!
Я сделал шаг ему навстречу, не сводя с него взгляда, и несмотря на всю свою жестокость, вспыльчивость и решимость, на этот раз он все же отступил.
– Осторожнее, – предупредил я его очень тихо. – Вы говорите плохо о своем сыне – и это может плохо кончиться для вас.
Орделаффи-старший сглотнул, оглянулся и распахнул дверь у себя за спиной.
– Возьмите себе все, что понравится, – сказал он. – Мне все равно. Что раз попало в навозную кучу, провоняет дерьмом навсегда.
Грохот хлопнувшей двери разнесся по пустой комнате эхом. Я глубоко вздохнул – и почувствовал запах страха: это был его страх, не мой. Я вдруг подумал, что он выглядит загнанным – все эти дни его преследовал призрак сына, которого он так и не смог полюбить.
Вещи на полу были разбросаны в беспорядке. Там были сломанные деревянные игрушки, которые остались у Меркуцио еще с детства, – их я отложил в отдельную кучку, чтобы починить и раздать детям. Лютня с тремя порванными струнами и гнутой декой. Погнутый кубок, который я очень хорошо помнил в его руке. Я сложил все это и другие вещи, которые не имели ровным счетом никакой материальной ценности, в старый ковер и завязал его в узел – я не хотел оставлять ничего его разъяренному отцу.
Тайная ниша была заперта, но я был экспертом в таких делах, и мне не понадобилось много времени, чтобы открыть ее. Поначалу мне показалось, что там пусто, но потом, пошарив рукой в темной пустоте, я нащупал книгу – вернее, тонкую тетрадь, исписанную почерком Меркуцио.
Я присел на подоконник окна, через которое столько раз забирался к нему в комнату, придвинул свечу и стал читать.
Он писал обо мне и Ромео, описывал наши приключения, когда мы были еще мальчишками. И о Принце Теней он тоже писал, но даже здесь, в дневнике, не предназначенном для чужих глаз, он ни разу не назвал меня по имени и никоим образом не поставил меня под угрозу, только признавался, что прячет и продает то, что украл я. Я подумал, читал ли это его отец, но я сильно сомневался в этом: у него кишка была тонка для таких откровений. Одно дело предполагать – а другое знать.
Еще Меркуцио писал о своем друге. Эти записи были пронизаны нежностью и страстью, и в то же время они были полны печали, потому что мой друг всегда знал, что им не найти счастья в любви, что их ждут только разочарование и страдания. И все же он жертвовал всем ради этой горькой любви, до самого конца.
В день смерти Томассо он сделал только одну запись твердым и резким почерком:
«Сегодня он умер. С ним умерло все хорошее, что было во мне ».
С этого дня записи в дневнике становились лаконичнее и больше в них не было заметно счастья или радости: наоборот, к тому времени, как свеча догорела, а мои глаза заслезились от напряжения, я узнал совсем другого, неизвестного мне Меркуцио… он больше не был мальчиком, нет, это был мужчина, готовый на все и щетинившийся, словно еж, у которого вместо иголок стальные кинжалы. Любовь уступила место черной и яростной ненависти, и его не волновало, насколько она разрушительна.
«Я верю. И ненавижу Монтекки почти так же сильно… знать, что они видели его смерть, видели мое унижение, – это очень тяжело. Я слушаю о том, что вина лежит на Капулетти, – и мне приходит на ум, что если бы я не дружил так тесно с Монтекки, то ничего этого бы не произошло». 
От прочитанного у меня перехватило дыхание, подкосились ноги, и на какое-то мгновение мне захотелось отбросить прочь этот дневник и не читать его больше. Меркуцио ударил меня наотмашь, даже из могилы, – и я знал, что заслужил это.
Остальное я прочитал быстро, задыхаясь от боли и раскаяния, и нашел страницы, на которых он описывал, как ходил к ведьме. На одном листе он записал какие-то стихи, но я не смог разобрать их туманный, безумный смысл. А в конце странными чернилами были написаны простые слова:
ПРОКЛЯТИЕ НА ДОМ КАПУЛЕТТИ.  
ПРОКЛЯТИЕ НА ДОМ ТОГО, КТО ВЫДАЛ НАС.  
Значит, это и была вторая часть проклятия, о которой говорила ведьма… проклятие, написанное его собственной рукой… и я вдруг понял, что чернила, которыми написаны эти слова, имеют странный и знакомый запах.
Кровь .
Я отшатнулся, чувствуя в этих стройных и четких строчках, написанных его рукой, угрозу. Значит, вот где таилась погибель, которую он наслал не только на Капулетти, но и на Монтекки. «Проклятие на оба ваши дома»… Он хотел проклясть Розалину и всех ее родственников, но вместо этого проклятие рикошетом попало в Веронику и всех Монтекки.
И Ромео.
Я закрыл дневник, задул свечу, взвалил на плечи узел с небогатым скарбом, оставшимся от Меркуцио, и унес все это домой, где бросил дневник в огонь, наблюдая, как его проклятие превращается в пепел. Не целиком – на данный момент отменено было две трети.
В той печальной коллекции, которую я собрал, не хватало одной очень важной вещи – третьей части проклятия… четок, которые он снял с тела Томассо.
«Я раздал его вещи нищим и кое-что отнес в храм» – так сказал его отец.
Значит, четки попали в храм.
Писарь епископа Пьетро был молодым и очень старательным: вскрыв замок на двери кабинета в личной резиденции епископа, я нашел весьма подробные записи о том, что было передано сюда из дома Орделаффи. Этот список наглядно демонстрировал степень раскаяния отца Меркуцио: в нем фигурировали дорогие гобелены, отсутствие которых я заметил, и горы тканей и серебра. Также в нем были перечислены бесценные книги Меркуцио, которые тот много лет собирал, а еще «драгоценности и реликвии юноши, ныне почившего в Бозе» .
Но ничего не было сказано о том, где эти вещи хранятся.
Сегодня вечером я снова был Принцем Теней, одетым в серое и черное и с маской на лице, чтобы меня не узнали.
Епископ спал наверху, в мягкой постели, вторую половину которой занимала женщина, несмотря на все религиозные предписания и законы Церкви. Его слуги устроились не столь удобно, и у них не было такой приятной компании, но тоже все спали, поэтому я мог делать свою работу спокойно.
Я взломал замок на железной двери, ведущей в глубокое подземелье, и как будто попал в сказочную пещеру с сокровищами: золото, серебро, драгоценные камни и украшения всех видов… это был рай для вора, но сегодня я не взял ничего, хотя, конечно, сокровища подземелья приносили мало пользы голодающим беднякам. В другой раз я могу вернуться и поучить этого богатого святошу любви к Господу и состраданию к малым сим.
Я искал, пока не нашел сундук с вензелем Орделаффи, открыл крышку и увидел все то, что отец Меркуцио счел возможным отдать Церкви во искупление собственных грехов, – все личные вещи Меркуцио.
Смотреть на это было невыносимо грустно. Его серебряный гребень был тут, и бритва, слишком ценная, чтобы пользоваться ею ежедневно… несколько перстней. Его книги… абсолютно все, что имело хоть какую-то материальную ценность.
И четки.
Я взял их в руки, сердце у меня забилось от радости, но радость эта была недолгой: это были, несомненно, четки, которые семья Орделаффи подарила Меркуцио на конфирмацию. На них стояло клеймо Орделаффи, и они были слишком дорогими для студента семинарии не слишком высокого происхождения, каким был друг Меркуцио.
А больше здесь ничего не было. Где бы ни были эти четки, ясно было одно: ни в доме Меркуцио, ни в церкви их нет. Может быть, они у вдовы Меркуцио? Нет, прочитав дневник Меркуцио, я не мог себе представить, что бедная девочка захочет оставить себе на память что-либо об их совместной жизни.
Но где же тогда?
Я оглядел сверкающую сокровищницу и от разочарования и злости пнул стену – с такой силой, что у меня наверняка остался синяк. Я просто не представлял, где искать дальше – следов не было.
Неудачно повернувшись по дороге к двери, я задел высокую стопку серебряных тарелок, и они с грохотом полетели на пол. Теперь мне нужно было бежать, и как можно скорее: слуги наверняка проснулись от такого шума. Я выскочил наружу и юркнул под лестницу, в тень, потому что на ступеньках уже показался огонек свечи и послышались взволнованные голоса. Появились двое слуг епископа, вооруженные дубинками, и у одного из них на поясе был кинжал. Они бросились к двери и тревожно вскрикнули, увидев, что замок сломан. Один из них побежал за стражей, а второй вошел внутрь в поисках следов вора.
Я замер под лестницей, прикрыв лицо и стараясь стоять так неподвижно, как только может быть неподвижна живая плоть. Серая одежда сливалась в темноте с камнем стен – я был почти невидимым, если только им вдруг не придет в голову посветить факелом под лестницу. Конечно, если стоять так долго, в течение нескольких часов – у меня начнут затекать мышцы, сначала будет покалывать, потом болеть, а потом нестерпимо сводить каждый мускул. Но я мог бы это выдержать – мне приходилось выдерживать и не такое.
Но в этот раз удача была не на моей стороне.
Слуга, который осматривал сокровищницу, оказался вовсе не таким тупым, каким был на вид. Он вышел, огляделся по сторонам в узком коридорчике и затем поднес свечу к тому месту, где стоял я. Казалось таким естественным сейчас броситься на него, вступить в драку, но я стоял неподвижно, замерев, даже не дыша, глядя на приближающийся свет. А потом я почувствовал, как кончик ножа упирается прямо мне в грудь, и услышал тихий, прерывающийся шепот:
– Не двигайся или умрешь, негодяй.
Меня поймали.
Принц Теней был пойман впервые в жизни.

Вокруг меня столпились слуги, связали мне руки и, возбужденно гомоня, накинули мне на шею веревку, которая давила на горло и мешала дышать. Меня повели по лестнице вверх и поставили на колени, пока разбуженный епископ торопливо натягивал сутану и нашаривал тапочки. Маску с меня еще не сняли, когда он появился, красный и сердитый.
– Зовите стражников! – велел он слугам, и один из них бросился выполнять его приказание.
Я видел, как его любовница с нетерпеливым любопытством перегнулась через перила, желая посмотреть, что будет дальше. Я ее нетерпения и любопытства не разделял. Но шансы у меня были неплохие, потому что слуги не слишком-то умело вязали узлы, и я уже разрабатывал запястья, ослабляя веревки. Но все-таки веревку, которая болталась у меня на шее, держал самый рослый и сильный из них, и если я не успею справиться с ним прежде, чем он затянет ее, мне придет конец.
Епископ прошелся вперед-назад, не сводя глаз с моей маски.
– Значит, ты и есть знаменитый Принц Теней? – требовательно спросил он. Я не отвечал. – Давай, мерзавец, говори, или язык проглотил? А может быть, тебе уже вырвали его именем закона Вероны?
– Снять с него маску, ваше преосвященство? – спросил слуга, который держал веревку.
– Да, да, конечно! – вскричал епископ и нетерпеливо махнул рукой. – Когда придут стражники, мы его опознаем и отдадим в руки властей. Этот мерзавец уже утром будет болтаться в петле! Ты посмел, пес, ограбить самого Господа?!
У меня было всего два выхода, оба не сулившие ничего хорошего…
Первый – молчать и ждать, пока с меня стащат маску.
Второй – действовать (как бы сложно это ни было), пока меня не опознали.
Я выбрал последнее и сказал:
– Я никого не грабил, монсеньор. Я не взял ни золота, ни серебра, ни драгоценностей. А вот вы… вы забрали это у бедных людей и прячете у себя в сокровищнице, прикрываясь именем Господа. Что это, если не воровство и не богохульство?
Епископ оттолкнул слугу, который как раз тянулся к моей маске, и кулаком ударил меня в лицо. Такой святоша с виду, а силищей он обладал огромной, и от его удара меня отбросило назад, а из глаз посыпались искры. Я ощутил вкус крови во рту.
Слуги, как и следовало ожидать, восприняли это как сигнал, набросились на меня всем скопом и принялись усердно лупить, изрыгая проклятия в мой адрес. Про маску они, конечно, забыли. Я скрючился, стараясь уклониться от ударов, но вскоре я уже лежал на спине, а веревка все туже затягивалась у меня на шее. Становилось трудно дышать, я уже терял сознание, когда почувствовал, как чьи-то пальцы все-таки срывают шелковую маску, прикрывающую мое лицо. Она была мокрой от крови, узел на ней затянулся, и снять ее оказалось не так-то легко, я слышал, как они ругаются, пытаясь его развязать. Но наконец кому-то из них удалось разорвать ее и сдвинуть мне на лоб.
Я закрыл глаза. Кровь, заливавшая мое лицо, и вмиг распухший нос изменили мою внешность до неузнаваемости. Теперь я мог сойти за любого из сотен веронских юнцов, хоть за аристократа, хоть за плебея, – только цвет глаз мог меня выдать.
Епископ ударил меня еще раз, довольно сильно, но на этот раз открытой ладонью, а не кулаком.
– Как тебя зовут?! – закричал он. Я хранил молчание, лежа без движения, и он обратился к своим людям: – Вы его знаете?
– Он вроде немного похож на одного из Монтекки, – неуверенно проговорил один из них, но другой поднял его на смех.
– Да ты что, ничего общего! – воскликнул он. – Не с таким же носом. Нет, он больше похож на одного из головорезов Капулетти.
Еще один утверждал, что я похож на сына цирюльника, а другой – что на подмастерье плотника. Я продолжал лежать неподвижно, закрыв глаза и открыв рот, чтобы еще сильнее уменьшить сходство с самим собой.
Попытки опознать меня закончились, как только вошли стражники. Епископ сообщил им, что поймал неуловимого вора, известного также как Принц Теней. И предъявил в качестве доказательства окровавленную маску. Капитан стражи перехватил веревку, которой я был связан, и справедливо рассудил, что казнить меня немедленно не стоит. Он попытался поставить меня на ноги, но я безвольно обмяк, словно тюфяк, набитый соломой, несмотря на все его тычки и проклятия, и в конце концов ему пришлось приказать своим людям нести меня. Веревку с моей шеи сняли, хотя руки у меня были по-прежнему связаны. Я был свободен почти – но недостаточно.
– Скажите герцогу, что я с большим удовольствием буду присутствовать на казни этого мерзавца и плюну на его болтающееся в петле тело! – сказал епископ в полном соответствии с христианским милосердием, и меня понесли к выходу из его резиденции, на тихую ночную улицу.
Я выжидал удобного момента.
Стражник нес меня, перекинув через плечо, и пока он шагал по улицам, я незаметно вытянул у него из ножен кинжал и осторожно перерезал веревки, которыми были связаны мои руки. Но не шевелился до тех пор, пока мы не вышли на улицу, примыкавшую к дворцу Маффеи. Теперь мы были очень близко к площади Синьории, а оттуда рукой подать было до резиденции герцога Эскала во дворце Подеста. А уж он-то точно узнал бы меня в лицо, сколько бы крови на нем ни было и каким бы распухшим ни казался мой нос.
Мой носильщик был обманут моей мнимой неподвижностью и обмороком: он лишь слегка придерживал меня рукой за спину и даже не почувствовал, как я вытаскиваю его кинжал. Когда он занес ногу для очередного шага, я неожиданно сильно дернулся, он споткнулся, потерял равновесие и уронил меня на землю. Я вскочил на ноги и помчался с огромной скоростью в арку между домами, на другую улицу. Эту улицу я знал очень хорошо, знал и то, что там между домами существует очень удобное место, где можно подпрыгнуть и с легкостью взобраться по стене наверх, на крышу.
Я так и сделал, взяв кинжал в зубы, пулей взлетел на крышу и распластался там, замерев и прислушиваясь к нарастающему шуму погони. В переулок ворвались стражники, но тут же остановились, не понимая, куда дальше бежать. От шума проснулись обитатели ближайших домов, и из окон понеслись брань, проклятия и стук закрываемых ставен, но солдаты забарабанили в двери, намереваясь искать меня по домам.
– Прекратите, болваны! – заревел их командир. – Он предпочитает крыши!
Они казались озадаченными, но один из жильцов спустился узнать, что происходит, а потом пошел за лестницей.
Мне нужно было уходить, но я знал, что, стоит мне двинуться с места, они заметят меня: ночь была безоблачной, и луна светила очень ярко. Крыша была простой и плоской – слишком плоской, чтобы я мог рассчитывать пробраться по ней незамеченным. А стоит им меня увидеть – они уже не выпустят меня из лап.
Вдруг откуда ни возьмись внизу появилась худая юношеская фигура в рваном плаще и чудной помятой шляпе – мальчишка указывал в противоположный конец улицы и кричал хриплым и в то же время высоким голосом:
– Вор! Вор! Вон туда побежал!
Он появился как раз в тот момент, когда солдаты уже приставляли лестницу к стене, готовясь лезть на крышу. Я подался чуть вперед, чтобы столкнуть ее в случае необходимости, но это не понадобилось: стражники немедленно воспользовались подсказкой и с рвением бросились в ту сторону, куда указывал юный оборванец. Последнему из солдат все же хватило ума схватить его за шиворот и как следует встряхнуть:
– Если врешь, тем хуже для тебя!
Солдат пинком отшвырнул мальчишку в сторону и присоединился к остальным в погоне за призраком.
Я быстро спустился по лестнице – раз уж она все равно была здесь! – и подбежал к пареньку, который потирал ушибленную шею. Лунный свет упал на его лицо, а из-под его нелепой шляпы выбились и танцевали на ветру черные непослушные локоны…
Это был никакой не мальчишка.
Это была Розалина!
У меня не было времени размышлять или удивляться: я схватил ее за руку и поволок за собой в направлении, обратном тому, куда побежали солдаты. Ее рука была на ощупь совсем не такая, как у мужчины, пусть даже и мальчика: не мускулистая – и все же сильная. Впереди замаячила церковь Санта-Мария-Антика, и я потащил ее туда. Сердце у меня неистово колотилось, буквально выскакивая из груди, я забыл про все свои ушибы и раны, хотя они, конечно, давали о себе знать, и довольно ощутимо.
Я утянул ее в тень и сбросил с ее головы нелепую шляпу, которая покатилась по мостовой. На фоне белого туфа и красного кирпича стен она казалась сейчас выше, и мужское платье странным образом было ей к лицу, хотя волосы рассыпались по плечам. Она часто дышала, глаза у нее поблескивали, отражая лунный свет. И губы тоже поблескивали.
Я схватил было ее за плечи, но, решив, что обращаюсь с ней слишком грубо, я тут же ослабил хватку.
– Что вы здесь делаете? – Голос мой звучал низко и глухо, мне чудилось, что стражники издалека должны услышать, как стучит мое сердце, и прибежать на этот стук. – Разве вы не понимаете, как рискуете, разгуливая по улицам в таком виде?!
Она пощупала льняную рубаху, которая была ей слишком велика.
– Я стащила одежду у прачки, – сказала она. – Знаете, в этих штанах я чувствую себя так странно…
Что было действительно странно – так это видеть женские формы, которые в мужской одежде были особенно заметны, даже в темноте. Я изо всех сил старался смотреть только ей в лицо, но это, признаться, было нелегко.
– Как вы сюда попали?
– Я следила за вами, – призналась она без всякого смущения. – Точнее, я следила за вашими тюремщиками, когда они понесли вас прочь из дома епископа. Я так и знала, что вы должны быть там.
– Вы знали… но как? Откуда?!
Розалина легко усмехнулась, но улыбка вышла невеселой:
– Женщины заперты в четырех стенах своего дома, но мы болтаем друг с другом – что нам еще остается! Я попросила свою служанку рассказать мне последние сплетни об Орделаффи, а учитывая, что Тибальт умер и они его больше не боятся… словом, я узнала, что отец Меркуцио уже распорядился по поводу личного имущества своего сына и что какие-то из его вещей были переданы епископу. И я подумала, что Меркуцио мог оставить после себя какую-нибудь подсказку относительно проклятия – письма, дневники, что-нибудь.
– И что вы задумали? Отправиться туда и попытать счастья в роли вора?
– Думаете, из меня вышел бы плохой вор?
– Думаю, что в любом случае вор неопытный, – ответил я, – а неопытных новичков ловят и вешают чуть не каждый день. А если бы они поняли, что вы девушка, – тем хуже было бы для вас. Женщины, может, и заперты в четырех стенах своего дома, но это прежде всего для того, чтобы уберечь вас…
– Уберечь? – Розалина вздернула подбородок и нахмурилась, закусив губу. – Уберечь? Да вы ничего о нас не знаете, Бенволио Монтекки. Мы, женщины, живем в постоянном ужасе, а вовсе не в безопасности. Сначала нас мучают наши отцы, которые могут избить или даже убить нас по любой причине или вовсе без причины… потом мужчины, за которых мы выходим замуж, даже не зная их, и потом вынуждены выполнять любое их приказание… нас тиранят другие женщины, которые распускают слухи и сплетни, уничтожающие нас без возможности оправдаться… У вас, у мужчин, есть мечи, чтобы защитить свою честь. А у нас нет ничего. Уберечь? – Она оттолкнула меня, и я стукнулся о выступающий кирпич. – Дайте мне меч – и я сама позабочусь о своей безопасности.
– Вы же не умеете им пользоваться. – Мне показалось, что мое возражение было резонно. Но она только бросила на меня горящий взгляд:
– А если бы меня научили? Тренировали? Тогда как?
– Оружие дорого стоит…
– Так дайте мне работу – и я заработаю на него сама!
Все события этой ночи казались настолько неправдоподобными, что я уже начал думать, что сплю и сон развивается очень, очень неправильно.
Услышав вдалеке взволнованные голоса, я утащил ее поглубже в темный переулок, затем поднял шляпу и надел ей обратно на голову.
– Уберите волосы! – шепнул я ей, и она послушалась, – быстро закрутив их наверх и ничем не закрепляя, засунула под шляпу. Я скинул плащ – стражники могли его разглядеть и опознать – и бросил его на мостовую.
И мы побежали за церковь, туда, где был черный ход, которым редко пользовались, и пробрались внутрь садика через него.
– У епископа не было того, что нам нужно.
– У вас кровь, – вдруг сказала Розалина и коснулась рукой моей щеки. – Вас били.
– Это довольно болезненная маскировка – но все-таки это лучше, чем если бы меня узнали.
Я не собирался этого делать – честно, я не собирался! – но каким-то образом моя рука дотронулась до ее пальцев, и я сам не понял, как прижал их к губам.
Ее била дрожь.
– Я отведу вас домой, – сказал я. – Вас ведь очень скоро хватятся.
– Не хватятся. Все оплакивают Джульетту… – Она помолчала, глядя на меня, потом снова нахмурилась. – Но Джульетта ведь не умерла, да? Я уверена, что нет. Я видела брата Лоренцо, и он слушал меня вполуха сегодня на исповеди. Он же замешан во всем этом, да? Это он все придумал? Чтобы помочь Джульетте ускользнуть?
– Если все сработает как должно, – кивнул я. – Но если речь идет о проклятии – а я думаю, что это именно так, – то, разумеется, этот план обречен на неудачу. Я не знаю, как и что будет: может быть, ведьма дала не то зелье, или брат Лоренцо дал Джульетте слишком большую дозу, или она проснется слишком быстро – тысячи вещей могут произойти, и никто из нас не сможет это предотвратить. Но вы должны идти домой, Розалина. Теперь, когда Джульетта, как они думают, умерла, вы их единственная надежда. Они не отдадут вас Богу – они продадут вас Парису. – Я нежно приподнял ее лицо за подбородок: – Вы только что требовали себе меч. Чего же вы так боитесь сейчас?
– Я боюсь, потому что у меня нет меча и никакого оружия вообще, – ответила она и так глубоко вздохнула, что кое-какие части ее тела, обычно закованные в корсет, пришли в движение под мужской рубашкой. Я был столь увлечен этим зрелищем, что почти не слышал продолжения, которое она произнесла упавшим голосом: – А еще потому, что я не люблю графа Париса, а еще… ведь если проклятие Меркуцио работает и так сильно отразилось на наших с вами кузенах… если они умрут – оно ведь должно будет перейти на меня. И на вас.
Мне эта мысль как-то не приходила до сих пор в голову, а сейчас я вздрогнул, словно она окатила меня ледяной водой… потому что она была права. Меркуцио проклял наши дома , а не только отдельных людей, которых считал виновными. Если проклятие так ударило по Ромео и Джульетте и заставляет их приносить в жертву все, включая собственную жизнь, – то что же будет дальше?
Можно ли считать проклятием то, что я не могу забыть ее, сколько бы я ни старался и как бы ни боролся с собой?.. Не могу забыть ее лицо, ее голос, не могу забыть, как она сидела тогда в мерцании свечей, когда я увидел ее первый раз… Можно ли считать проклятием то, что этот образ всегда со мной, что я просыпаюсь и засыпаю с ее именем на устах? Можно ли считать это проклятием? «Если это проклятие – я хочу умереть про 2клятым и счастливым», –  я почти произнес это вслух и только усилием воли удержал эти слова на кончике языка.
– Постарайтесь не привлекать к себе внимания, – сказал я ей. – Закутайтесь поплотнее в плащ, опустите голову. Если кто-нибудь окликнет вас – предоставьте говорить мне: можете притворяться глухонемой, если хотите, но только не говорите ничего! Ваш голос выдаст вас с головой.
– Я не раз встречала юнцов с голосом повыше моего!
– Но не такими, как ваш, – возразил я. – Так что лучше вам молчать, чтобы себя не выдать. И закутайтесь в плащ поплотнее.
Мне было страшно идти с ней по темным улицам в сторону дворца Капулетти… Я гулял вечерами в мужской компании, и встречались нам на ночных улицах женщины, которые точно могли за себя постоять. А она… она была другая. И я чувствовал за нее полную ответственность.
– Как вы выбрались из дому? – спросил я.
Она высвободила из-под плаща одну руку, но я поспешно запрятал ее обратно: руки тоже выдавали ее.
– Я подождала, пока торговцы не начали выгружать провизию на кухне, – сказала она. – Было уже почти темно, все домашние сами не свои из-за завтрашних похорон. Никто и не заметил моего исчезновения.
– Попасть обратно будет труднее, – вздохнул я. – Вы же не умеете лазить по стенам, да если бы и умели – вам все равно не пробраться на ваш балкон.
– Я смогу, – возразила она. – Я не слабая!
– Простите, но я не думаю, что ваши занятия рукоделием в достаточной мере подготовили вас к…
– Я езжу верхом! – запальчиво ответила она. – На охоту. Я даже участвовала в охоте на вепря. Мой отец…
Подобные удовольствия были прерогативой мужчин, и я удивился, что Капулетти так много позволяют своим девицам, но потом я вспомнил, что ее отец умер, как и мой. Только в отличие от меня, она своего отца все-таки помнила. И это он, вероятно, вложил ей в голову такие необычные взгляды на жизнь. Она была права – слабой ее назвать никак было нельзя, раз она не дрогнула перед разъяренным загнанным вепрем.
– Что ж, истребительница вепрей, – сказал я, – тогда давайте попытаемся.
Она была намного сильнее, чем я думал, невероятно сильна для молодой дамы, сидящей дома. Я даже подумал, уж не занимается ли она втайне от всех гимнастикой, чтобы укрепить мышцы рук и ног? Может быть, отец и этому учил ее, чтобы потом пойти вместе с ней на медведя? Конечно, она не смогла подняться по стене быстрее меня, но, когда я залез наверх первым и протянул ей руку, она подтянулась с большим знанием дела.
– Осторожнее, – предупредил я ее шепотом, когда мы подобрались к самому верху стены Капулетти. – Здесь…
– Я знаю, – прошипела она немного раздраженно, а я улыбнулся ей сверху вниз и предложил ей руку.
Когда она оказалась рядом со мной в том единственном, покрытом плющом уголке, где не было отравленных лезвий, то лишь слегка пошатывалась от усталости. Я занял устойчивую позицию, взял ее за руки и медленно спустил вниз, на землю, в дальнем темном уголке сада.
– Сумеете залезть на свой балкон? – спросил я ее шепотом, и она посмотрела наверх – в лунном свете лицо ее казалось холодным и спокойным – и кивнула.
Я попытался придумать что-нибудь на прощание, что-нибудь другое, не то, что рвалось у меня с языка, – и не нашел ничего лучшего, чем довольно сухое и безличное:
– Будьте очень осторожны.
И все равно я чувствовал, что голос выдал меня с потрохами.
– И вы, – сказала Розалина мягко, почти нежно. Потом она улыбнулась мне беззаботной и бесстрашной улыбкой – и быстро полезла на свой балкон.
Я же подождал еще немножко, наблюдая за тем, как она карабкается наверх, а потом спустился вниз со стены и побежал обратно, быстро и тихо, к дому епископа. Разве станут они ждать и бояться моего возвращения, если считают, что тяжелая рука правосудия герцога уже простерлась над моей головой?
Я пробрался туда тем же путем, что и в первый раз, быстро спустился во все еще открытую сокровищницу, и уж на этот раз я вынес оттуда столько золота, сколько мог унести.
А потом я сложил его у дверей церкви Санта-Мария-Антика, прикрепив к белому камню записку: «Милостыня: раздать бедным».
И пошел домой – чтобы поспать хоть несколько часов.

Я спал как убитый до тех пор, пока меня не разбудили нетерпеливые слуги: у дядюшки были заготовлены для меня дела в городе, и я должен был получить инструкции непосредственно от него, вот только едва ли я сегодня мог быть ему полезен. Я все же оделся и даже тщательно побрился, но со своим разбитым, опухшим носом и синяками на лице ничего сделать не мог. Мой внешний вид вызвал у дяди сильное недовольство, когда я предстал перед ним в его покоях.
– Нет, это никуда не годится, – сказал он, хмуро разглядывая мое лицо. – Я с трудом тебя узнаю. Тогда вот что: отдыхай как следует, Бенволио, и приложи какие-нибудь примочки к своим синякам и ушибам. Посыльный сегодня из тебя никудышный: нельзя показываться на люди в таком виде. Монтекки должны побеждать в драках, ты же знаешь!
– Но ведь я победил, – возразил я и учтиво поклонился.
Он подождал, склонив голову набок, продолжения, но я не собирался ничего объяснять, и он в конце концов с тяжелым вздохом махнул рукой.
Я выслушал короткое поучение на предмет того, как мне следует себя вести, раз уже мне выпала честь быть наследником Монтекки. Вероятно, он полагал, что только Ромео, его наследник, выслушивал подобные лекции в больших количествах, а я был от них избавлен. Но я-то провел долгие часы, изнывая от жары и истекая потом в покоях бабушки, слушая почти то же самое, слово в слово. Я хорошо понимал, чего от меня ждут, и синяки на моем лице были как раз лучшим доказательством того, насколько я дорожил честью Монтекки. Хотя дяде этого знать не стоило.
Получить свободу на целый день, однако, было для меня очень кстати, ведь день-то был важный. Брат Лоренцо утверждал, что, если все пойдет как задумано, именно сегодня Джульетта очнется от смертного сна в своем склепе и мой кузен Ромео должен будет ждать ее там, радостный и счастливый.
И будет триумф любви и преданности.
Возможно, я был чересчур скептично настроен, но мне не верилось в счастливый исход. Ужасные слова Меркуцио преследовали меня, а еще я не мог забыть неприкрытого страха и отчаяния ведьмы, которая от его имени наложила это проклятие. Если бы ненависть могла двигать горы, на нас давно обрушилась бы гора и похоронила под собой оба наших дома.
Дядя почти приказал мне сидеть дома, но приказы такого рода никогда не имели надо мной власти, и к тому времени, как зазвонили вечерние колокола, я выскользнул на улицу.
Верона, казалось, уже не помнила страшных событий последних дней – всех этих смертей, трагедий, драм. Все это осталось в прошлом, а кто-то и вовсе ничего не заметил: люди жили своей жизнью, полной забот.
Я купил свиной окорок и, уплетая его по дороге, направился к брату Лоренцо.
Он появился после службы, запыхавшийся, но улыбающийся. Меня он встретил приветливо, покудахтал над моими синяками и даже напевал что-то, весьма неприличное, провожая меня в свою келью.
– Все прекрасно, все очень хорошо, – сказал он мне. – Ромео должен был получить в Мантуе весточку и поспешить сюда. Он, должно быть, в этот момент входит в гробницу и заключает свою любовь в объятия, чтобы ее пробуждение было поистине райским, – он выглядел страшно довольным собой и всем вокруг. – И потом они вместе уедут.
– Куда? – спросил я его. – Два юных создания без средств к существованию и поддержки родных? Как они будут жить?
– Любовь поможет им.
– Вообще-то деньги помогли бы им больше, – заметил я. У меня в кошельке лежала часть украденного у епископа золота. Себе я его оставлять не собирался, а вот пожертвования нуждающимся – совсем другое дело. – Вы договаривались о встрече с ними, брат Лоренцо?
– Я вскоре должен увидеться с ними, – кивнул монах и принял мой увесистый дар с улыбкой. – Ваш кузен будет вам очень благодарен, молодой господин.
Я хотел спросить его о времени встречи, но не стал; он налил себе вина и с жадностью выпил целый кубок, а другой предложил мне, но я цедил его нехотя, не чувствуя вкуса, хотя это было лучшее вино из запасов аббатства.
– Святой отец… – начал было я, желая поговорить с ним о проклятии Меркуцио, но он вдруг остановил меня жестом и приложил ухо к двери.
– Тише, у меня гость, – шепнул он. – Сюда, встаньте здесь и не шевелитесь! – он пихнул меня за ширму – единственное укромное место в комнате, и я стоял там с кубком в руках, как последний дурак.
Раздался незнакомый голос, такой же сердечный, как у брата Лоренцо, который восклицал:
– Эй, дорогой брат! Святой францисканский монах, вы где?
– Ну, этот голос может принадлежать только брату Джованни! – Мой друг распахнул дверь, и я услышал, как они сердечно и шумно обнялись. – Входите же, входите, с возвращением из Мантуи… Что сказал Ромео? Или он, наверно, написал – так давайте же мне его письмо!
Я украдкой выглянул из-за ширмы и увидел монаха удивительной худобы, особенно худым он выглядел рядом с круглым братом Лоренцо. Он был старше, вокруг тонзуры у него торчали пучки тонких седых волосы. Лицо у него было поначалу радостное, но по мере того как мой друг говорил, эта радость сползала с его лица, и к концу речи Лоренцо он стал выглядеть как провинившийся школьник.
– Я… попросил одного из монахов сопровождать меня в Мантую, – начал он. – Здесь, в городе, он ухаживал за больным… но… нас не выпустили за ворота, потому что подумали, что мы оба были в зачумленном доме… нас заперли и не отпускали. Поэтому, видите ли, мое путешествие в Мантую еще даже не начиналось, – и он сложил руки в беспомощном извинении.
Я видел, как ужас этого известия постепенно доходит до брата Лоренцо и отражается на его лице:
– Но кто же тогда доставил мое письмо Ромео?
Брат Джованни начал поспешно рыться в складках своей сутаны.
– Я не смог отправить его… вот оно. – И он протянул письмо с извиняющейся улыбкой. – И ни с кем не мог его передать – никто не брал, из страха, что оно может быть заразно.
– Какое несчастье! – Брат Лоренцо смял письмо в дрожащей руке. – Это письмо… это не был просто привет от меня, оно было очень важно, и то, что его не доставили вовремя, может иметь ужасные последствия… Брат Джованни! Найдите для меня железный лом и принесите его немедленно!
– Железный… лом? – Потрясенное лицо седого монаха выглядело так комично, что в других обстоятельствах я бы обязательно рассмеялся.
– Да, да, и поскорее!
Отец Джон поспешно удалился, впечатленный столь явной и сильной тревогой отца Лоренцо, а я вышел из-за ширмы и поставил кубок.
Брат Лоренцо посмотрел на меня с ужасом, а потом проговорил:
– Я должен бежать туда, к склепу… о… она уже, должно быть, проснулась… она очень расстроится, что Ромео не приехал и не разбудил ее, но я снова напишу в Мантую, а до его приезда она останется здесь, у меня.
Он больше не сиял как медный грош, не говорил, что «все будет прекрасно». Теперь он был испуган – я видел это по выражению его глаз и губ и по тому, как тряслись и перебирали одежду его руки.
– Я пойду с вами, – сказал я.
Это не сильно обрадовало его – мыслями он был далеко от меня.
– Бедная девочка, – пробормотал он тихо. – Одна, в темноте и холоде могилы…
Я молился, чтобы она еще не проснулась и не почувствовала этого, – но темный вечер стал для меня еще темнее…

Глава 5

Ночь была облачная, луна спряталась за тучами и не освещала нам путь. Из уважения и жалости к брату Лоренцо я сам нес на плече железный лом и лопату, которые раздобыл для него брат Джованни. Фонарь в руках брата Лоренцо светил достаточно ярко, чтобы мы видели дорогу впереди себя, но тропинка была узкая, а сутана монаха все время цеплялась за кусты и загораживала большую часть света. К тому же он все время ворчал и стонал: «Святой Франциск, мои ноги! Мои старые ноги… о мои ноги… как бы не упасть в могилу». Вдруг он замер.
– Кто там?
Мы уже подошли довольно близко к кладбищу и к стоящим рядами склепам. Я молил Бога, чтобы это не были стражники: за осквернение могил в Вероне полагалась смертная казнь, а я сильно сомневался, что мы сможем внятно объяснить стражникам, что мы делаем на кладбище среди ночи с инструментами в руках.
Но это были не стражники.
Я услышал из темноты знакомый голос:
– Друг, которого вы хорошо знаете!
Бальтазар!
Мой слуга вышел на свет, и я увидел, как разгладилось и просветлело лицо монаха. Он бросил фонарь и кинулся обнимать Бальтазара.
– Слава Богу! – вскричал он и расцеловал моего слугу в обе щеки от избытка чувств… но затем он отодвинул Бальтазара, огляделся по сторонам, и лицо его вновь побледнело. – Скажите мне, дорогой друг, скажите мне, что за факел горит там, среди безглазых черепов? Вроде как в склепе Капулетти он горит.
– Да, святой отец, это факел моего хозяина, Ромео, – ответил Бальтазар, и я на миг прикрыл глаза, чувствуя невыразимое облегчение. «Все будет хорошо ». Несмотря на недоставленное письмо, несмотря на проклятие Меркуцио, Ромео все-таки нашел путь к Джульетте. Так что монах не напрасно уповал на чудо…
Но на лице брата Лоренцо надежды не было.
– И как давно он там?
– Не меньше получаса, синьор.
Я понял, что это слишком долго.
– Пойдемте со мной в гробницу, – брат Лоренцо обращался ко мне, но Бальтазар еще не видел меня за спиной монаха, поэтому быстро сделал шаг назад.
– Я не смею, синьор. Господин Ромео велел мне уходить и под страхом смерти запретил оставаться здесь.
– Тогда будьте здесь, – сказал брат Лоренцо и прошел мимо него. – Меня терзает страх. О, я так боюсь, что уже случилось непоправимое…
Бальтазар изумленно выдохнул мое имя, когда я вышел из темноты, неся в руках инструменты, но я не думал о нем в этот миг. Он же схватил меня за руку и пытался удержать:
– Хозяин, подождите… Я спал под этим деревом и видел сон… сон, в котором Ромео и какой-то незнакомец дрались и Ромео пронзил его…
Я подумал, что он видел сон о Тибальте, но прежде чем я успел что-либо сказать, я услышал крик брата Лоренцо – и теперь ничто больше уже не имело значения. Я бросил лом и лопату и побежал на неверный свет факела, пробивающийся из склепа.
И остановился, когда увидел кровь.
– Что это? – голос монаха дрожал. – Чья это кровь обагрила вход в склеп?
Он не ошибался – кровь была свежая, она еще не засохла и тускло поблескивала в свете фонаря, а в грязи валялись два меча, но только один из них был испачкан кровью. Этот меч я сразу узнал – он принадлежал Ромео. Я нагнулся было поднять его, но брат Лоренцо пошел вниз, в склеп, неся покачивающийся фонарь, и закричал оттуда таким отчаянным голосом, что я немедленно бросился за ним.
– Ромео! О, как он бледен… а кто здесь еще? Что? Парис… и весь в крови… Ах, что же за трагедия разыгралась здесь в этот недобрый час!
Граф Парис и Ромео, оба мертвы? Но ведь ранен был только Парис! Я пытался пройти внутрь мимо монаха, но он загородил проход и сказал полным ужаса шепотом:
– Девушка просыпается.
Я замер на месте и услышал ее нежный голосок, слабый спросонья и от действия зелья:
– Святой отец, а где же мой супруг? Я помню, где я должна быть, и я здесь… но где же мой Ромео?
Вдалеке уже слышались крики, топот многих ног, и я предостерегающе хлопнул монаха по плечу.
– Синьора, пойдемте скорее прочь отсюда, из этого гнезда смерти и тлена… Высшие силы, над которыми у нас нет власти, вмешались в наши планы… Пожалуйста, пойдемте! – Лоренцо нервно сглотнул, когда Джульетта не ответила. – Синьора, ваш супруг лежит здесь мертвый, и граф Парис тоже. Пойдемте же со мной. Я отведу вас в обитель, вас приютят сестры-монахини. Нельзя оставаться здесь, сейчас нагрянут стражники, они начнут задавать вопросы… пойдемте же, пойдемте, нельзя больше здесь оставаться…
Она не шевелилась. В склепе царила ужасающая тишина, тишина, которая звучала для меня страшнее любых, самых отчаянных криков. А потом девушка сказала мертвенно-спокойным голосом:
– Уходите скорее. Я остаюсь.
Я слышал вдали топот бегущих ног: люди бежали по каменной тропе, у них было оружие, и они были настроены воинственно. Я потянул монаха за руку.
– Нам нужно уходить, – прошипел я.
Все это было ужасно, и наше присутствие здесь породило бы массу вопросов, на которые мы не могли дать ответа.
– Уходим, быстро! Святой отец, быстрее! С ней все будет в порядке! Стражники уже близко!
Мы бросились прочь из могилы, за нами поспешил Бальтазар, а из склепа еле слышно доносился нежный голос Джульетты:
– Что за склянку ты в руке сжимаешь, любимый?.. Ты, значит, отравился… а мне ни капли милосердной не оставил? Я поцелую тебя: быть может, на губах остался яд…
Невыразимое страдание, звучащее в ее голосе, заставило меня замедлить шаг, я хотел было вернуться и остановить ее, но брат Лоренцо удержал меня.
– Вам нельзя! – умоляюще сказал он. – Монтекки там не место! Идемте же: стража ее спасет – они вот-вот подоспеют.
За нашей спиной Джульетта в склепе прошептала:
– Какие теплые у тебя губы… – И я вздрогнул, как будто увидел призрака. Возбужденные голоса были уже совсем близко, я отчетливо слышал приказы, которые отдавал капитан стражи своим людям. – Чьи-то голоса… Пора заканчивать. О, здесь кинжал, по счастью, в ножнах. Иди сюда и помоги мне умереть…
Кинжал Ромео . Она не стала ждать, пока подействует яд с его губ.
Я слышал, как она негромко вскрикнула, когда вонзила кинжал себе в грудь.
Брат Лоренцо вздрогнул всем телом, сдавленно охнул – и теперь уже мне приходилось поддерживать его и тащить на себе прочь отсюда.
Джульетта Капулетти покончила с собой. Мой кузен и граф Парис были мертвы. Проклятие Меркуцио действовало.
Мне вдруг стало нестерпимо жарко, пот ручьем бежал по моему телу, одежда промокла насквозь. Я чувствовал подобное, когда стоял перед бабушкой, – жарился и страдал от невозможности находиться в другом месте, где угодно, только не здесь…
Впрочем, нет. Не где угодно.
Я знал, где я должен быть. Мое тело само указывало мне путь, словно компас, стрелка которого всегда указывает на север. Один лишь взгляд на лицо Розалины… одно прикосновение к ее губам – как призрачное обещание… вот чего я хотел. Хотя нет, не просто хотел – мне это было необходимо. Огонь может согревать в холода – но он может и сжечь дом дотла. И именно это я и почувствовал: огонь, который сжигает все на своем пути, который нельзя унять. Безумие.
Я дышал, и дышал, и дышал… а позади уже слышались крики стражников, которые нашли трупы.
– Я отвлеку их, синьор, бегите! – раздался голос Бальтазара.
И прежде чем я успел остановить его, он развернулся и побежал в обратном направлении, стараясь привлечь к себе внимание стражи.
– Нельзя, чтобы они нашли здесь вас, ведь вы Монтекки, – произнес брат Лоренцо. Он подтолкнул меня вперед: – Я объясню им все, что здесь произошло. Бегите же.
Я слышал, как его схватили и потащили прочь. А сам я спрятался за ближайшим склепом – по горькой иронии, это оказалась усыпальница Монтекки, где сейчас покоилась моя только что почившая сестра. Отсюда я наблюдал за склепом Капулетти.
Появились еще факелы и фонари – это хорошо одетые, знатные горожане покинули свои постели и пришли посмотреть, что здесь происходит. Герцог Эскала, а с ним Капулетти и его жена. Я был слишком далеко, чтобы что-нибудь расслышать, но крики синьора Капулетти могли бы растопить даже самое каменное сердце.
Я шел прочь, чувствуя себя совершенно разбитым и сломленным: меня словно магнитом тянуло к опустевшему дому Капулетти. По пути я встретил своего дядю, который с безумным видом несся по улице, чтобы присоединиться к остальным на кладбище, – он пробежал мимо меня, даже не заметив. Дядя явно был не в себе, и я схватил за руку его слугу Джанни.
– А где моя тетушка? – спросил я. Она всегда была стойкой и решительной, она обязательно захотела бы сопровождать дядю в таких исключительных обстоятельствах.
– О, синьор, такое горе нынче вечером случилось – тетушка ваша перестала дышать, и никому не удалось ее оживить. Она умерла от горя, не вынеся разлуки с сыном, а теперь все плачут и кричат, что Ромео мертв, и Джульетта умерла, и граф Парис! Это правда?
Моя тетушка умерла в своей постели.
Я отпустил его, не в силах осознать это известие.
– Это правда, – ответил я. – Присмотри за дядей. Слишком много всего сразу на него навалилось, я боюсь за его рассудок.
Джанни кивнул и поспешил за хозяином.
А я побрел в противоположном направлении, по вскипающим, проснувшимся улицам, полным горожан, которые передавали друг другу из уст в уста слухи о войне, о жертвах, о предательстве и убийцах.
«Проклятие на оба ваши дома», – услышал я шепот Меркуцио и его безумный смех.
– Ты уже отомстил, – сказал я его призраку, который, казалось, крался за мной в темноте этой ночи. Я чувствовал головокружение и задыхался, хотя жадно хватал ртом воздух. – Пусть будет так, брат мой, пусть будет так… пора остановить это.
Но этот призрак не был моим другом Меркуцио, он был соткан из горя и гнева, и он не знал сострадания и милосердия. Он шел со мной мимо этих едва проснувшихся, обескураженных людей, толпящихся у мутных фонарей, по Пьяцца-дель-Эрбе, и мимо фонтана, украшенного изваянием Мадонны, по узким улочкам, которые вели ко дворцу Капулетти. В воздухе висело напряжение, я на каждом углу встречал сторонников Капулетти, которые дрались со сторонниками Монтекки, они бросались друг на друга с криками «Убийцы!» и «Душегубы!», даже не зная толком, что произошло.
Кто-то пробежал мимо меня, вопя, что луна поменяла цвет и стала кроваво-красной, а другой кричал, что синьор Орделаффи повесился на дереве в собственном саду, а я все шел и шел, не узнанный никем в своей серой неприметной одежде.
Принц Теней. Я был сейчас в своем мире, потому что все вокруг – это была игра теней, и мне казалось, что солнце больше никогда не взойдет над Вероной.
Двери дворца Капулетти были заперты, но я вошел вслед за служанкой, которая выскочила оттуда с полным фартуком краденого серебра. Хаос и разрушение. Весь мир сошел с ума…
«Вернись!» – кричал мне внутренний голос, но огонь внутри меня был слишком силен, он гнал меня вперед, вперед, вперед, в холл, мимо мужчин и женщин Капулетти, которые были слишком испуганы, чтобы пытаться мне воспрепятствовать… Один слуга посмелее выступил было вперед, чтобы преградить мне дорогу, но я достал меч – и он сразу ретировался.
Двери покоев Джульетты были открыты, ее кормилица без движения лежала на ковре около кровати с задернутым пологом, в одной руке она сжимала четки.
Дверь Розалины была закрыта на ключ изнутри.
Я постучал в нее ладонью. Я ничего не говорил, потому что знал, что она там и знает, что это я. Я ощущал ее присутствие даже через дверь, мне чудилось даже, что я как будто чувствую ее легкое дыхание у себя на лице.
– Нет, – сказала Розалина. Голос ее будто ударил меня по ушам, столько в нем было отчаяния и печали, и я постучал снова, уже более настойчиво. – Нет, Бенволио, ради всего святого, вы должны уйти. Мы должны быть сильнее этого. Мы двое – последние в своем поколении в обоих домах. Если мы умрем…
Если мы умрем – проклятие закончится. Наверно. А может быть, оно только начнет набирать обороты, уничтожая все более дальних родственников. Но разве не все человечество, в конечном итоге, восходит корнями к одному роду – роду Адама и Евы? Так что же, в конце концов проклятие Меркуцио должно уничтожить всех живущих ныне на земле?
– Мне все равно, – проговорил я. Мой собственный голос казался чужим и незнакомым. – Мне наплевать на смерть, на гордость, на проклятие. Мне не наплевать только на вас, Розалина, и я знаю, что вы чувствуете то же самое. Я знаю…
– Это проклятие, – ответила она. Я слышал, как она плачет, а еще – как скрипит ключ в замке, словно она собирается повернуть его, но потом не поворачивает. – Должен же быть способ остановить все это, спасти нас. Вы должны  узнать этот способ!
Она вытащила ключ и отбросила его в сторону. Я слышал, как звякнул металл об камень, когда ключ упал на пол. Приложив глаз к замочной скважине, я увидел Розалину, прильнувшую к двери с той стороны. Я видел только краешек ее бледного лица и локон волос, но и этого было достаточно, чтобы впасть в отчаяние.
– Пожалуйста, – простонал я. – Пожалуйста, Розалина, откройте дверь. Вы же знаете, вы все равно не сможете удержать меня. Я могу сломать замок. Я могу взобраться к вам по стене. Я могу разбить окно.
– Вы не сделаете этого, – шепнула она слабым и больным голосом. – Вы не сделаете этого, потому что вы не просто мужчина, Бенволио: вы достойный мужчина, и вы не станете так поступать. Вам нужно, чтобы я сама впустила вас, а меня разрывает надвое необходимость отказывать вам.
– Они умерли, – простонал я. – Ромео и Джульетта. Оба умерли. Граф Парис, моя тетя, отец Меркуцио – все они умерли сегодня ночью. Почему мы не можем быть вместе сегодня и быть счастливыми друг с другом?
– Потому что нельзя быть счастливыми телом и не думать о душе. А что потом? – спросила она. – Каким будет конец? Яд? Кинжал? Веревка для вас и бездонная яма для меня, в которую мой дядя бросит меня за предательство? Это не мир, Бенволио. Мира не будет, пока действует проклятие. Его нужно отменить. Мы с вами  должны отменить его.
– Но как?! – Я опустился на пол, всем телом прижимаясь к двери и пытаясь увидеть еще хотя бы краешек ее лица. Я весь горел – от желания, от отчаяния, от внезапного страха: я боялся своих желаний и одновременно боялся того, что они сбудутся. – Я даже не знаю, где могут быть эти четки!
– Какие четки?
Я вдруг сообразил, что она не слышала признаний ведьмы, а я ей ничего не рассказал. Почему-то я считал, что она все знает, с тех пор как мы встретились у дома епископа, но она ведь искала там не четки, а дневник Меркуцио – дневник, который я сжег.
Она не знала про четки.
– Это проклятие, – сказал я. – Оно в трех частях. Первая – на груди Меркуцио, теперь оно уже недействительно. Вторая была в его собственном дневнике, написано его рукой и кровью. А третья часть была на четках, которые он забрал из могилы своего мертвого друга. И я думал, что они у епископа, но не нашел их там.
– Четки… – повторила Розалина, и в ее голосе появилась какая-то странная задумчивость. – Я получила однажды четки в подарок – их прислали мне тайно, тем же путем, что и любовные записки Ромео. Я думала, что это одна из его глупостей…
– И где они? – Сердце у меня в груди подпрыгнуло, но в то же время ужасная темная сила проклятия стала еще неодолимее – эта сила, видимо, почувствовала угрозу, и моя безумная лихорадка усилилась, приведя к тому, что я буквально прилип к двери и желал только одного: разбить эту преграду, сделать все, что должно было быть сделано, чтобы воссоединиться с той, которую любил… если это, конечно, была любовь.
– Розалина! Где они?
– Я… я их отдала… – прошептала она. – О Боже, Боже, я не могу больше сопротивляться этому, Бенволио, моя душа кричит и зовет вас, я умру, если мы еще хоть четверть часа проведем врозь… – Голос ее сорвался, потому что она начала двигаться. Я приник к замочной скважине и увидел, что она ползет к ключу.
Она впустит меня. Мне нужно только подождать.
Какая-то часть меня возликовала, а другая часть пришла в полное отчаяние, потому что я никогда не смог бы найти в себе сил остановиться. Если Розалина падет – я паду вместе с ней, и мы оба сгорим в этом огне.
– Розалина, – позвал я. Ее рука теперь лежала на ключе, трепеща и страстно желая поднять его с камня. – Розалина, во имя Господа – где они?!
Она повернула голову и встала на колени, держа ключ обеими руками и прижимая его к груди, как монахиня могла бы держать распятие. Глаза ее были закрыты, а тело качалось из стороны в сторону, и огонь, пожирающий меня изнутри, стал еще сильнее при виде изгибов ее стройного стана под тонкой сорочкой, при виде того, как пламя свечи ласкает ее нежную кожу, словно руки опытного любовника…
– У кормилицы Джульетты, – еле слышно произнесла она. – Я отдала их кормилице: она порвала свои четки, и я дала их в награду за то, что она передала вам мою записку. Я думала, что поступаю правильно, а на самом деле – что же я натворила!
Я вспомнил старуху, которая скорчилась на ковре в комнате Джульетты, и четки, которые она держала в руке. Это было всего в нескольких шагах отсюда – но я не мог двинуться с места. Мое тело словно приросло к этой двери, и у меня не было сил оторваться от нее.
Розалина, должно быть, почувствовала это, потому что открыла глаза и уставилась на дверь, прямо в замочную скважину, в которую я подглядывал.
– Простите меня, – шепнула она. – Простите, но у меня нет другого выхода – иначе я не смогу удержаться…
Она сделала один глубокий вдох – и закричала.
Это был не девичий крик – слабый и нежный, нет, это был ужасный, вырывающийся из груди вопль, от которого я моментально пришел в себя, пусть и на время. Я снова стал Принцем Теней, который прекрасно знал: если его поймают, это будет означать только смерть.
И она это знала.
Я слышал, как слуги Капулетти бегут наверх – несмотря на то, что все они пребывали в некоторой растерянности, этот крик и их тоже привел в чувство и вернул к их непосредственным обязанностям. Если я останусь на лестнице или в холле – меня просто разорвут на кусочки, и тогда проклятие будет исполнено до конца. А Розалина, узнав о моей смерти по ее вине, найдет способ ко мне присоединиться.
«Проклятие на оба ваши дома» .
– Нет, – проговорил я и все-таки заставил себя встать, развернуться и сделать шаг назад. Даже сейчас, в этот момент, я едва мог оторвать взгляд от замочной скважины, в которую мог видеть Розалину, держащую в руках ключ от нашего окончательного падения. – Нет!
Два шага назад, три… а потом я бросился в комнату Джульетты.
Ее кормилица не спала и не была в обмороке – она была мертва, глаза ее были открыты и смотрели прямо перед собой, челюсть отвалилась: как и моя тетя, она перестала дышать этой ночью. Ее рука сжимала четки так крепко, что побелели костяшки пальцев. Я выхватил их и захлопнул дверь комнаты прямо перед лицами потрясенных слуг, а затем повернул ключ в замке.
У меня было мало времени. Они сломают дверь, если понадобится, они уже бегают и кричат в поисках чего-нибудь тяжелого. Четки лежали в моей руке, они были холодными, словно лед, и гладкими, словно кость. От них исходила угроза, они дышали смертью, и я вновь почувствовал в комнате присутствие призрака Меркуцио, азартного и разъяренного.
– Нет, – сказал я ему. – Хватит! 
В камине Джульетты еще мерцали красным уголья. Я подбросил еще дров, схватил лампу и разбил ее вдребезги, а масло вылил в камин, и дрова занялись с яростным гудением, которое быстро переросло в рев.
Дверь тряслась под ударами чего-то тяжелого – скорей всего, скамьи, которую использовали как таран. Долго дверь не выдержит.
– Покойся с миром, друг мой, – сказал я и стал думать о Меркуцио, каким я знал его в лучшие времена: веселым, остроумным, обаятельным и полным нежности, когда никто не видит. Я думал о сиянии, которое заметил в нем в тот единственный раз, когда видел его рядом с его другом, о любви, которой светилось тогда его лицо. – Мы слишком долго жили в ненависти, а небеса могут убить нас любовью. Пусть это закончится.
Я поцеловал четки и попытался бросить их в огонь.
Но они прилипли к моей ладони.
Нет .
Я издал громкий крик ярости и потряс ладонью, но четки вцепились намертво и не собирались отцепляться. Они казались удивительно живыми в этот момент и как будто боролись за свою жизнь, так же как и я.
Я слышал, как Розалина зовет меня по имени слабым, прерывающимся голосом. Я различил в этом голосе покорность и отчаяние. Если я не справлюсь сейчас с этим проклятием – оно убьет и ее тоже. И это была единственная причина, по которой я заставлял себя дышать. Я знал это очень хорошо – как будто Меркуцио шептал мне это в ухо, а когда я повернул голову – я увидел его тень, совсем близко.
Он тоже тянулся к этим четкам мертвыми руками.
Он был сейчас таким, каким я его помнил: огонь и красота, страсть и острота ума, любовь и страдание. Словно все лучшее и все худшее в нем соединились воедино.
– Ты же мой друг, – сказал я ему, чувствуя, как разрывается от горя сердце. – Я должен был помочь тебе. Я должен был спасти его. И ты вправе ненавидеть меня, но ради всего святого, избавь ее от своей ненависти. Она ничем ее не заслужила.
Его бледный призрак пристально посмотрел на меня, а потом я вдруг увидел мимолетную усмешку на губах моего друга. Он подвинулся ближе, и я почувствовал его руку поверх моей.
Четки слегка подались, но недостаточно, и я заметил печаль и сожаление в его глазах. Он не мог остановить это – мертвый он не мог этого сделать так же, как и живой.
Мне оставалось только одно – и у меня не было времени думать. Я не мог думать.
Я сунул руку прямо в огонь.
Нестерпимая боль обожгла ее почти сразу, но я терпел, терпел, хотя и кричал так, что эхо прокатилось по дому. Рукав у меня занялся, я слышал, как шипит и пузырится моя кожа.
Призрак Меркуцио рыдал.
Мое тело била крупная дрожь, и я знал, что умру, если не вытащу сейчас руку из огня.
«Лучше умереть,  – подумал я со спокойной, холодной ясностью. – Лучше пусть это закончится сейчас, со мной – а она останется жить… »
Возможно, именно эта моя самоотверженность и готовность принести себя в жертву были причиной того, что четки наконец соскользнули с моих пальцев и упали в огонь.
Я вытащил свою бедную руку, затушил огонь на рукаве, а потом рухнул без сознания на пол рядом с мертвой кормилицей Джульетты. Я чувствовал, как тот невыносимый жар, который всегда так давил на меня в комнатах моей бабушки, сжигает меня, словно истекая через мои кости и плоть наружу…
А потом я ощутил, что он превратился в пепел и золу и разлетелся облачком под действием свежего, прохладного воздуха.
Боль в руке утихла. Я повернул голову и посмотрел в огонь: четки почернели, раскололись на кусочки и превратились в золу.
Я поднял руку и стал поворачивать ее перед глазами – совершенно здоровую, нетронутую руку с целыми пальцами. Потом я взглянул на призрак Меркуцио, который все еще стоял рядом со мной.
Он улыбался. Это была улыбка моего старинного друга – улыбка радости, и удовольствия, и победы. Его губы прошептали что-то, и я прочитал по его губам слова, которые как будто были написаны в воздухе между нами:
Любовь хороша, если думать сердцем. 
И он исчез.
Я закрыл глаза и изо всех сил сдерживался, чтобы не заплакать – от любви к моему другу и о том, что потерял его, и о Ромео, и о несчастной, невинной Джульетте, и даже о своей сестре, которую уж никак нельзя было назвать невинной. О них обо всех, унесенных прочь бессмысленным потоком горя.
Потом я встал, вытер лицо и подошел к двери спальни.
Она снова задрожала от удара, когда я взялся за ручку, и я понял, что там, снаружи, мир ничуть не изменился. Я был Монтекки, который проник в покои Капулетти, а у моих ног лежала мертвая женщина. У меня в запасе оставалось всего несколько минут: дверь вот-вот сломают, меня схватят и заколют прямо на месте.
Я подбежал к балкону – балкону Джульетты, на котором она так трепетно слушала, как Ромео читает ей стихи о любви. И возможно, это все-таки была любовь, настоящая и неподдельная, по крайней мере поначалу, до того, как начало действовать проклятие. Внизу, под балконом, сад был тих и спокоен, только струи фонтана нежно журчали в ночной тиши.
Дверь у меня за спиной под натиском скамьи раскололась.
Но я все еще мог вырваться на свободу. Я прыгнул на балюстраду балкона, удержал равновесие, а оттуда уже не составляло труда спрыгнуть на мягкую землю. По стенам я взбирался несчетное количество раз – чаще, чем ходил на исповедь. Сбежать сейчас мне ничего не стоило.
Но я этого не сделал.
Вместо этого я перепрыгнул на балкон Розалины.
Между этими двумя балконами было довольно большое расстояние, одним прыжком его было преодолеть непросто, и хотя я оттолкнулся как можно сильнее – пальцы мои только скользнули по каменному бортику ее балкона, и я понял, что сейчас упаду…
Но что-то подхватило меня, буквально на миг, и как будто приподняло, давая мне новые силы, и я зацепился рукой за одну из балясин балкона и повис. А когда я взглянул вниз – я увидел тень, которая в лунном свете, прорвавшемся сквозь тучи, превратилась с серебристое облачко.
Мой славный кузен Ромео. Прозрачный образ, слегка колеблющийся в воздухе, словно от очень сильного пламени.
Его губы шевелились, хотя я не слышал ни звука, а потом он улыбнулся и исчез.
Я вскарабкался на балкон, перевалился через балюстраду и увидел, что ставни закрыты. Шум в комнате Джульетты дал мне понять, что слуги уже ворвались туда и обнаружили тело кормилицы, поэтому я быстро вытащил кинжал, вставил его между ставнями и распахнул их. А затем вошел в комнату Розалины.
Она стояла около двери, вставляя ключ в замок дрожащими руками, и резко повернулась, когда ощутила прохладный ветерок, ворвавшийся в балконную дверь. Свеча на столе почти догорела, но все-таки пламя еще плясало в подсвечнике.
Я стоял неподвижно, и она тоже замерла на месте, мы как будто проверяли сами себя.
– Я чувствую, что… – Она глотнула и обхватила себя руками. – Мне холодно. И очень… очень одиноко.
Я ее понимал. Я тоже испытывал опустошение и печаль, но я знал, что это так и должно быть после того ужасного пламени, которое разгорелось между нами: такая страсть, быстро сгорая, может только обжечь, но не дает тепла.
Поэтому я прошел то расстояние, что нас разделяло, и обнял ее, а после долгого, очень долго раздумья она прижалась ко мне и положила голову мне на плечо. И вздохнула с облегчением.
– Что вы чувствуете? – спросила она меня тихим, приглушенным голосом, не поднимая головы, чтобы не встречаться со мной взглядом.
– Скорбь, – ответил я. – Но эта скорбь пройдет и останется в прошлом.
– А мы… мы с вами – мы тоже останемся в прошлом? – Она плакала, но очень тихо: я только чувствовал, как от ее слез промокает рукав моей рубахи, но она при этом не издавала ни звука.
– Нет, – ответил я, и она подняла голову, глаза ее были мокрыми и блестящими, губы полуоткрыты. – Я только что видел призрак Меркуцио – и он говорил со мной.
– Что же он вам сказал?
– Он сказал: «Любовь хороша, если думаешь сердцем», – произнес я. – А я люблю вас, и плевать, что вы Капулетти.
И я поцеловал ее, чувствуя вкус слез и цветов, страха и надежды, отчаяния и мечты. Ее губы были мягкими и нежными, как лепестки розы, обласканной солнцем, и что-то вдруг стало расти внутри меня, что-то огненное, горячее, но не обжигающее, словно крылья разворачивались у меня за спиной. Это не было разумно. Это не было верно с точки зрения политики. Это не было нормально. Но меня больше не волновало ничего, кроме того, как она трепещет, когда я касаюсь ее, и прижимается ко мне всем телом. Это чувство не было похоже на проклятие. Оно не было проклятием.
Это было благословение.
Ее губы были самым сладким и самым пьянящим напитком на свете, и я пил, пил, пил, пока у меня не закружилась голова…
…Такими нас и нашли, когда вышибли дверь в ее покои: в объятиях друг друга и в своем мире, принадлежащем только нам…

Я бывал в Кастельвеккио только дважды в жизни: первый раз – когда меня, шестилетнего, толстого и неуклюжего в парадном облачении, представляли герцогу Эскала, а второй – когда я сопровождал своего кузена и дядю на какой-то праздник.
В этот раз я шел по длинной узкой анфиладе комнат и коридоров, и все эти бесконечные арки, через которые я проходил, вызывали у меня ощущение, что меня проглотило какое-то гигантское животное из мрамора, камня и штукатурки. Со стен на меня смотрели прекрасные портреты – они словно провожали меня глазами и возмущались тем шумом, который производили наши шаги и звон оружия моих сопровождающих. Я шел тихо и без оружия – у меня даже не было кинжала. И руки у меня были надежно связаны.
Сзади на значительном расстоянии от нас шли Капулетти – глава семьи и его жена, а за ними Розалина под густой вуалью и в окружении охраны. Где-то там, возможно, был и мой дядя, вернее должен был бы быть – но я не был уверен, что после событий минувшей ночи у него хватит сил на еще одно испытание.
Я решил про себя, что это будет мое и только мое наказание. «О, Меркуцио, это ведь твоя последняя шутка? И я твоя последняя жертва?»
Да будет так.
Я был грязен и голоден и чувствовал слабость: мне давали воду, но одежда на мне была все та же, а единственное яблоко, которое мне выдали, я съел уже много часов назад. Голова болела, мысли путались.
И все же я был счастлив, как никогда раньше.
– Никак в толк не возьму, – сказал стражник, который шел справа от меня: он был общительным и болтливым в отличие от того, который шел слева и был похож на каменное изваяние. – Пожертвовать всем ради женщины! Дело ясное, герцог велит вас казнить за это, иначе Капулетти поднимут страшный крик, а у них и так страшное горе в семье, он не захочет добавлять им еще страданий… А вы улыбаетесь!
– Да, – кивнул я.
– Почему?!
– Потому что я счастлив.
Он покачал головой, и кольчуга, которая прикрывала его шею, зашелестела – словно зашипела змея.
– Счастливы только дураки, молодой синьор. А мудрецы всегда печальны.
– О, тогда я молю Господа о том, чтобы никогда не знать мудрости, – ответил я. – Самые счастливые люди, которых я когда-либо встречал, всегда были немножко сумасшедшими. И как только они переставали быть сумасшедшими – их жизнь сразу становилась мрачной и унылой.
– Люди не созданы для счастья, – возразил мой охранник-философ. – Люди созданы для страданий – страданиями мы заслуживаем вечное блаженство на небесах.
– Слишком жестокое наказание за первородный грех.
Он пожал плечами.
– Жизнь ведь не сказка, синьор. Будь она сказкой – я бы купался в золоте и пиве.
– Да ты и так вечно купаешься в пиве, – подал вдруг голос его неразговорчивый товарищ слева. – Хватит болтать. Если тебя накажут – я не собираюсь подставлять за тебя свою спину.
Это предупреждение, видимо, сработало, потому что дальше мы шли молча.
Когда мы вошли в последний зал, слуги сновали по нему, проверяя, все ли убрано, а придворные перестали переговариваться, повернулись к нам и провожали нас глазами.
А затем мы проследовали через очередную, последнюю дверь, которая привела нас в тронный зал – большое квадратное помещение с мраморным полом, в котором напротив входа стоял трон.
Герцога на троне не было – он стоял, слушая пожилого священника, сгорбившегося под тяжестью своего облачения, а когда мы оказались на расстоянии нескольких метров от него – он кивнул священнику, давая понять, что аудиенция закончена, и повернулся мне навстречу.
Он выглядел усталым, наш герцог: он мало спал, и я мог хорошо представить себе, как тяжело было управлять столь неспокойным городом, как наш. Он стоял, высокий и сильный, и смотрел на меня, а потом резко отвернулся, взмахнув полами плаща, взошел по ступеням и сел на трон.
– Я выслушаю всех, – сказал он.
Вероятно, сейчас была не моя очередь говорить, потому что вперед выступил человек с мягким лицом, одетый в черную мантию, – это был адвокат, – и поклонился:
– Ваша светлость, вчера вечером в доме Капулетти, в отсутствие хозяев, случилось несчастье. Раздался крик, а когда слуги прибежали на этот крик – они нашли на полу мертвую кормилицу Джульетты Капулетти, а этот человек – Монтекки – держал в объятиях юную Розалину Капулетти, сестру покойного Тибальта и кузину несчастной Джульетты.
Герцог кивнул, все еще не сводя с меня глаз.
– Кто же кричал, кто поднял эту тревогу?
– Розалина Капулетти, ваша светлость.
Изложенное таким образом, дело выглядело скверно.
Я огляделся.
Капулетти образовали у меня за спиной кроваво-красное пятно, загородив выход из зала, и дядя Розалины сверлил меня убийственным взглядом. За ним я видел неподвижную фигуру девушки под вуалью, легкая ткань слегка покачивалась перед ее лицом от дыхания.
– А кормилица была убита?
– Ну, ваша светлость, кто же может судить? На ее теле не было никаких следов, но сильный мужчина вполне может убить пожилую женщину, задушив ее…
– Но тогда должны были остаться следы у нее на шее? – спросил герцог Эскала без особого интереса. – Или, может быть, у нее были красные глаза?
– Красные глаза, ваша светлость?
– Один венецианский лекарь недавно рассказывал – возможно, вы тоже это слышали, – что при удушении лопаются сосуды в глазах жертвы и кровь изливается в них. Глаза становятся красными.
Адвокат задумался на миг, а потом с поклоном признался:
– Вы очень мудры, ваша светлость: нет свидетельств ни об изменении цвета глаз, ни о следах на шее умершей.
– Тогда нет никаких оснований полагать, что этот молодой человек удушил несчастную. Мы знаем только то, что она умерла. На город какая-то чума напала минувшей ночью, причем затронула только три дома: Орделаффи, Капулетти и Монтекки. Я знаю, что тетушка Бенволио тоже скончалась, – должны ли мы подозревать юношу и в ее убийстве? – Герцог даже не дал адвокату ответить и продолжил: – Нет, на самом деле главный вопрос, который требует ответа: почему Розалина Капулетти подняла тревогу?
– Злоумышленник ломился в ее дверь, ваша светлость, – сказал Капулетти и выступил вперед. – Чтобы спасти свою честь, она позвала на помощь, и помощь прибыла, но до этого мерзавец проник внутрь, пройдя через ее балкон, и уже начал свое низкое и подлое дело, но, к счастью, не довел его до конца.
Брови герцога взлетели на лоб, хотя все остальное на его лице оставалось неподвижным. Он перевел взгляд на меня.
– Я не вижу здесь твоего дяди, – сказал он. – Кто будет защищать тебя, Бенволио?
– Я сам буду защищать себя, ваша светлость.
– Тогда начинай. – Он откинулся назад, положив руки на подлокотники своего трона, сделанные в виде львиных лап. – Я внимательно слушаю.
– Мне придется начать издалека – с гибели одного молодого человека…
Я рассказал ему все о Меркуцио, не обращая внимания на протестующие выкрики тех, кто считал, что эта история не для нежных ушей присутствующих дам, потом описал отчаяние Меркуцио, его скорбь и ярость… и наконец – рассказал о наложенном им проклятии.
– Ромео никогда не видел юную Джульетту до того, как мы оказались во дворце Капулетти на празднике в честь ее помолвки с графом Парисом, – говорил я. – Скажите, разве мог он вот так безрассудно влюбиться и жениться на ней в считаные дни, если бы не колдовство? Разве остался бы он в Вероне, чтобы оказаться в ее постели, если знал, что рискует жизнью, нарушая ваш приказ? У Меркуцио отняли его любовь – и он хотел, чтобы все, кого он считал виновными, испытали те же муки, что и он: он хотел, чтобы они испытали, что значит любить – и потерять возлюбленных.
– Если это колдовство, то должна быть и ведьма, – заметил герцог Эскала. Его брови вернулись на место и теперь хмурились, а подбородок он подпирал кулаком. – Ты можешь ее предъявить?
Я услышал сзади какой-то шум и повернулся: брат Лоренцо прокладывал себе в толпе путь локтями, рассыпаясь в извинениях. Он поднял руку и выступил вперед:
– Ваша светлость, ведьма скрылась, но я могу засвидетельствовать, что слышал разговор о проклятии между ней и Бенволио, – сказал он. Монах, видимо, всю дорогу бежал, судя по его красному лицу, мокрой от пота сутане и по тому, как он хватал воздух ртом, пытаясь отдышаться. Я никогда раньше не радовался так при виде его приятного лица – хотя сейчас его лицо назвать приятным можно было бы с большой натяжкой. – Бенволио сделал все, чтобы снять проклятие. И ему это удалось, я уверен. Очень жаль, что горькая правда вышла наружу слишком поздно и не удалось спасти несчастного Ромео и бедняжку Джульетту: они погибли. И не удалось избежать смерти графа Париса, который по незнанию встал между влюбленными – и тоже погиб.
– Проклятие никак не влияет на суть обвинений Капулетти, – произнес герцог Эскала и устремил на меня задумчивый взгляд. – Ты был во дворце Капулетти, Бенволио?
– Да, был.
– Ты пришел туда по чьему-либо приглашению?
– Нет.
– Ты ломился в запертую дверь девицы Розалины, пытаясь войти внутрь?
Мне ничего не оставалось, как ответить:
– Да.
– А потом ты влез на ее балкон и проник к ней в комнату через балконную дверь?
– Да.
– И люди Капулетти действительно застали тебя, когда ты заключил девицу в гибельные объятья?
– В объятья, да, – вынужден был я сказать, хотя я не назвал бы эти объятья гибельными – ведь в них был мой рай, мое спасение.
– Тогда что может оправдать тебя, Бенволио? Ты соглашаешься с перечисленными фактами, не отрицая их. Ты действительно нарушил границы частных владений и поставил под угрозу честь девицы Капулетти. Тебе повезло, что слуги вовремя сломали дверь, – иначе твоя вина была бы еще более тяжкой…
– Подождите!
Сзади снова послышалась какая-то возня, удивленные и встревоженные возгласы, а потом вуаль легким облаком упала к ногам Розалины, и она шагнула вперед, вырываясь из рук тетки, которая пыталась ее удержать.
– Ваша светлость, подождите! Выслушайте и меня тоже!
Адвокат тоже вышел вперед, тряся головой, и сказал, понизив голос:
– Ваша светлость, у женщин нет права говорить здесь! К тому же эта девица должна вскоре отправиться в монастырь!
– Не думаю, что то, что она скажет, повредит ее душе или нашим душам, – возразил герцог и махнул рукой Капулетти: – Пустите ее.
Я упивался, глядя, как она высвободилась из рук державших ее родичей и пошла одна навстречу герцогу. Спина у нее была горделиво выпрямлена, она шла бесстрашно, высоко подняв голову, и, перед тем как присесть в глубоком реверансе перед герцогом, послала мне долгий, нежный взгляд.
Он велел ей подняться и спросил:
– Что вы хотели добавить, синьорина?
– Бенволио Монтекки не пытался вышибить мою дверь, – проговорила она. – Я не прошу вас понять, что происходило между нами, но поверьте мне – это действительно было проклятие, ваша светлость, дьявольское наваждение, и оно действовало на нас обоих. Но даже в таких обстоятельствах, даже притом, что его привело ко мне колдовство, он не позволил себе никакого насилия, никакой жестокости. Я закричала, чтобы спасти его, а не чтобы погубить.
– Ого, вот так поворот. – Герцог выпрямился на своем троне, а по толпе пробежал возбужденный шепоток, которого я не мог разобрать. За моей спиной уже собрался весь цвет города Вероны. – Как же это?
– Я хотела заставить его отойти от моей двери прежде, чем я ее открою сама, потому что проклятье было сильнее меня, – продолжала Розалина. – Хотела, чтобы он нашел предмет, на котором было проклятие. И он нашел его в комнате Джульетты и таким образом победил зло. – Она едва заметно вздохнула. – Я признаюсь, что мы целовались, ваша светлость, но никакого насилия в этом не было и я не испытывала ничего, кроме удовольствия, – потому что я люблю его, ваша светлость. Я знаю, что он враг моего дома, я знаю, что между нашими семьями пролиты реки крови. Но надеюсь, что хотя бы смерть наших дорогих, ни в чем не повинных кузенов сможет прекратить эту войну. – Она повернулась к своим тете и дяде: – Вы говорили, что там, в склепе, вы плакали и Монтекки плакал вместе с вами. Вы говорили, что горечь яда, от которого умер Ромео, вы чувствуете у себя на губах…
– Но…
– Она права.
От этого голоса я вздрогнул: сила, которая всегда гремела в голосе моего дяди, теперь ушла, а сам он стоял, одной рукой тяжело опираясь на трость, а другой держась за руку моей матери, которая стояла рядом с ним.
– Я обещал воздвигнуть статую в честь юной Джульетты, а Капулетти решил сделать то же самое в честь моего Ромео. Так неужели мы будем отрицать любовь живых, воспевая любовь мертвых?!
Я искал в лице матери следы тревоги или негодования, но она улыбалась мне сквозь слезы, и я видел, что она по-настоящему и безоговорочно счастлива.
А потом вдруг раздался громкий, требовательный стук клюки, толпа расступилась с поспешной готовностью, и в зал вошла, поддерживаемая трепещущими слугами, сама Железная Синьора, моя бабушка. Она была одета в черное, и все эти слои бархата, кружев и тюля делали ее похожей на обуглившийся труп. Лицо ее было ужасающе бледным, а выразительные глаза метались по комнате, отмечая врагов, а потом она остановила полный бешенства взгляд на мне.
– Предатель своего рода! – возопила она, потрясая клюкой. – Полукровка, выродок! Я проклинаю тебя, глупец! Ваша светлость, здесь, перед вами, стоит тот, кого вы безуспешно искали несколько лет! Тот, кто дурачил ваших гвардейцев и плевал на ваши собственные законы! Позвольте представить вам этого преступного негодяя – это Принц Теней!
Она ударила клюкой с металлическим наконечником в мраморный пол с такой силой, что камень едва не треснул, и по комнате пошел такой звон, словно зазвонили к заупокойной службе. Все потрясенно замерли, все лица обернулись ко мне, а потом взгляды всех присутствующих устремились на герцога. Половина из тех, кто стоял сейчас в этом зале, были жертвами моих преступлений, и теперь они ждали только разрешения герцога немедленно свернуть мне шею.
Герцог Эскала, в свою очередь, с недоумением воззрился на Монтекки и мою мать.
Все. Надежды у меня не осталось. Слишком долго бабушка терроризировала нашу семью, ее боялись и ненавидели, и она увлекала всех нас за собой, как ураган уносит сорванные листья.
Но вдруг…
Мой дядя выпрямился и заговорил:
– Примите мои извинения, досточтимый герцог: моя мать… она не в себе. Разум ее помутился, не выдержав испытаний последних нескольких недель, и ей повсюду мерещатся враги и призраки, как это бывает иногда с пожилыми людьми. Мы как следует позаботимся о ней, отныне она не будет выходить из дома и больше никогда не сможет никого оболгать.
Бабушка в изумлении раскрыла рот, и выражение лица у нее сейчас было такое комичное, что я еле удержался от неподобающего моменту смеха. Интересно, кто-нибудь когда-нибудь осмеливался ей вот так открыто перечить? Уж точно не ее сын.
Моя мать присела перед правителем Вероны в реверансе и сказала:
– Ваша светлость, я отошлю синьору домой, если вы позволите. Негоже, чтобы ее видели в таком состоянии.
– Мой разум ясен, как никогда! – выплюнула моя бабушка и замахнулась своей клюкой прямо на герцога. – Ты презренная английская шлюха, а ты трус, у которого кишка тонка! Говорю вам, мой внучатый племянник…
– Проследите, чтобы с ней хорошо обращались, – прервал ее герцог. – И с сегодняшнего дня не выпускайте ее из дома.
– Ваша светлость. – Мать опять присела, потом выставила палец вперед, указывая бабушкиной свите дорогу, и те подхватили брыкающуюся и изрыгающую проклятия старуху и поволокли ее к дверям, все в черном – словно кучка муравьев.
Моя мать шла следом, и я почти видел, как мантия главы семьи, всегда принадлежащая бабушке, опускается ей на плечи – ибо теперь ей предстояло стать во главе дома Монтекки.
Действительно наступали новые времена.
– Мои гвардейцы клялись мне, что Принц Теней мертв, – сказал герцог Эскала и пристально посмотрел на меня, очень пристально и очень многозначительно. – Я думаю, мы больше никогда о нем не услышим. А выслушав показания синьорины Розалины, я выношу такое решение: Капулетти напрасно обвиняют Бенволио во вторжении и покушении на честь этой девицы. Нынче у нас похороны, время для печальных размышлений и скорби. И солнце, словно чувствуя нашу печаль, тоже спряталось сегодня за тучи. – После этих слов впервые за все время слабая улыбка тронула уголки его губ. – Но завтра, возможно, солнце вновь выглянет из-за туч, и сумрак рассеется, и начнется новая история отношений двух семей, которых отныне объединяет не только горе, но и в грядущая радость. А сейчас, Бенволио и Розалина, возьмитесь за руки. Она не поедет ни в какой монастырь, а ты не отправишься в тюрьму. Идите и постарайтесь облегчить своим семьям боль утраты, а завтра мы поговорим с вами о более радостных вещах.
Я повернулся к Розалине и хотел ее обнять, но девушка уже первая бросилась мне на шею, обхватила меня обеими руками и прижалась ко мне всем телом.
А герцог Эскала кое в чем все-таки ошибся: солнце вышло из-за тучи не завтра, а как раз в этот момент, и его луч скользнул в окно тронного зала. И в его сиянии я видел благословение нам и нашей любви – от Ромео и Джульетты, от Меркуцио и от всех, кто любил и потерял свою любовь.
А в улыбке Розалины – торжествующей прекрасной улыбке – было все наше наконец обретенное счастье…

Музыка

Мне было не так просто составить список музыкальных произведений, которые подходят к роману «Принц Теней».
Когда я пишу, я всегда обращаюсь к музыке, которая помогает мне создать нужное настроение. Мне не хотелось классической музыки в этот раз – хотелось чего-то более современного и динамичного. Поэтому я представляю вам песни и музыкантов, которых я выбрала, чтобы они помогали мне погрузиться в то время и лучше понять моих героев. Надеюсь, вы полюбите эту музыку так же, как люблю ее я. Пожалуйста, помогите музыкантам в их нелегком и очень интересном деле – покупайте их произведения, чтобы они могли творить дальше.

“The Mummers’ Dance”Loreena McKennitt
“Warrior” Wishbone Ash
“Hymn to Pan” Faun
“Nummus” Helium Vola
“Star of the Sea” Mediaeval Baebes
“Man of the Hour” Falconer
“Märk Hur Vär Skagga” Mediaeval Baebes
“Unda” Faun
“La Serenissima” Loreena McKennitt
“Preghiera” Helium Vola
“I Am Eve” Mediaeval Baebes
“A Gentleman’s Excuse Me” Fish
“Temptasyon” Mediaeval Baebes
“Leaf and Stream” Wishbone Ash
“Lupercalia” Faun
“My Lady Sleeps” Mediaeval Baebes
“The Highwayman” Loreena McKennitt
“Filii Neidhardi” Corvus Corax
“Cupido” Qntal
“I Am Stretched on Your Grave” Kate Rusby